"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 512

Вечером я поставил задачу.

— Фомичёв, три очереди с Избы по их кухне. Потом перекат на Баню. Вожатый, время.

— Есть время.

Фомичёв дал три очереди. Короткие, как всегда, чик-чик-чик. Над немецкой траншеей, у кухни, поднялась пыль.

Вожатый ударил в гильзу. Один раз.

Все, кто был в главном ходе, исчезли в карманах. Сразу, без команды, как пассажиры, которые двадцать лет знают, что будет, если не посторониться. Рахим сдёрнул ленту. Гринюк налёг сзади. Вожатый взял станок за хобот, и конка пошла.

— Остановка «Кухонная». Следующая — «Колодец».

Станок катился по доскам ровно, тяжело, как настоящий вагон. Колёса стучали на стыках. Вожатый бежал рядом, согнувшись, и объявлял остановки, не сбиваясь с шага:

— «Колодец». Следующая — «Баня». Конечная.

Два удара по гильзе. Прибыли.

Фомичёв лёг за пулемёт. Рахим вставил ленту. Всё.

— Сорок секунд, — доложил Вожатый. Он считал про себя всю дорогу, как считал, наверное, двадцать лет перегоны между остановками.

Через минуту немецкие мины легли на Избу.

Легли точно, одна за другой, четыре штуки. По брустверу, по площадке, по тому месту, где только что стоял пулемёт. Там никого не было. Там не было даже гильз: Рахим собрал их в каску, пока Фомичёв стрелял.

Ещё через минуту Фомичёв с Бани дал три очереди по тому месту, откуда стреляли немецкие миномёты. Калужский засёк его по вспышкам.

Вожатый ударил в гильзу.

— Остановка «Баня». Следующая — «Колодец».

Конка пошла обратно.

Вечером в блиндаже было тесно и весело. Недбайло пришёл смотреть на конку сам, покатал станок по доскам, поцокал языком и ушёл просить у Гринюка чертёж. Чертежа не было. Была доска, гвоздь и Вожатый, который объяснял правила голосом.

— Четыре минуты было, — Клюев никак не мог успокоиться. — Четыре! А теперь сорок секунд!

— Тридцать восемь, — поправил Вожатый. — Я обратно замерил.

— Он ещё и обратно мерил, — Клюев повернулся ко мне. — Товарищ сержант, где вы его взяли?

— Сам пришёл.

— Такие сами не приходят.

— Этот пришёл, — пожал я плечами. — Посторониться попросил, и я посторонился.

Шилов сидел в углу и молчал. Весь вечер он ни разу не назвал Вожатого по фамилии. Вообще никак не назвал.

Я вышел из блиндажа, когда все улеглись. Постоял в главном ходе. Доски лежали по дну двумя светлыми полосами, уходя в темноту. У основной позиции на проволоке висела гильза. У каждого кармана была зарубка.

Город в земле строился. Не по плану и не по бумаге, а просто потому, что люди в нём жили и знали, где им удобно ходить. Я сам ничего особенного не придумал. Кухню ближе, сапоги сухие, карманы в ходах. Остальное люди сделали сами, и сделали лучше, чем я бы приказал.

Из темноты, со стороны основной позиции, донёсся голос. Это Вожатый вышел проверить пути перед сном. Он шёл вдоль досок, трогал стыки, поправлял. Потом, уже почти у Бани, остановился у одного кармана, посмотрел на зарубку и произнёс вполголоса, для себя, по старой привычке:

— Следующая — Баня.

Глава 10

Установку привезли в начале октября, на подводе, под брезентом, как привозят что-то хрупкое и дорогое.

Сопровождал её старший лейтенант из седьмого отдела политуправления армии. Фамилия у него была Кошелев, а должность называлась так длинно, что я запомнил только кусок: «по работе среди войск противника». Сам он был худой, в очках, с планшетом, набитым бумагами, и держался так, будто привёз не ящики, а икону.

— Окопная громкоговорящая установка, — объявил он Векшину, когда брезент сняли. — Для ведения устной пропаганды на переднем крае. Приказом политотдела армии закрепляется за вашим участком. Пулемётному взводу — обеспечить охрану и размещение.

Векшин посмотрел на ящики. Потом на меня.

Я посмотрел на ящики тоже. Их было три. В первом — усилитель, тяжёлый, с ручками и шкалами. Во втором — аккумуляторы. В третьем, самом большом, лежал рупор: жестяной, серый, в человеческий рост, похожий на граммофонную трубу, которую долго и хорошо кормили. Отдельно, в чемоданчике, ехали патефон и пачка пластинок.

— Товарищ старший лейтенант, — осторожно уточнил я. — Эта штука громкая?

— Три километра слышимости при хорошей погоде.

— То есть немец её услышит.

— В этом и смысл.

— И поймёт, где она стоит.

Кошелев поправил очки.

— Мы работаем с переднего края, сержант. Это боевая работа.

Я кивнул. Спорить с политотделом я не собирался. Я просто представил, как три километра слышимости встают у меня на участке, прямо над моими пулемётами, и начинают объяснять немцу, где мы сидим. Лучшего ориентира для миномёта не придумаешь.

— Беда, — тихо подвёл итог Клюев, стоя у меня за плечом.

— Беда, — согласился я.

Взвод принял установку так, как принимают тёщу, приехавшую без предупреждения — вежливо, но с тоской.

Шилов первым делом оценил патефон. Он смотрел на него так долго и так нежно, что Кошелев, заметив это, переставил чемоданчик поближе к себе.

— Пластинки какие? — поинтересовался Шилов как бы между прочим.

— Идеологически выверенные.

— А «Рио-Рита» есть?

Кошелев посмотрел на Шилова так, как будто тот попросил у него не пластинку, а трофейный шнапс.

— Нет.

— Жалко, — вздохнул Шилов. — Под «Рио-Риту» немец бы сдавался охотнее.

Гринюк осмотрел рупор. Постучал костяшкой по жести, прислушался. Жесть ответила глухим звоном.

— Жестянка, — вынес он приговор.

— Это громкоговоритель, — поправил Кошелев.

— Громкоговоритель — внутри, — Гринюк ещё раз стукнул. — А снаружи жестянка. Осколок пройдёт насквозь и не заметит.

Кошелев промолчал. Видно было, что про осколки ему в политотделе не рассказывали.

Пыжов ходил вокруг ящиков с дощечкой и не знал, с чего начать. В итоге выбрал главное:

— Товарищ старший лейтенант, а немцы по-русски понимают?

— Передача ведётся на немецком языке.

— А вы по-немецки понимаете?

— Разумеется.

Пыжов подумал.

— А немцы вас поймут?

Кошелев замялся на секунду дольше, чем стоило.

— Разумеется, — повторил он.

Первую передачу назначили на вечер.

Кошелев выбрал место сам. Посреди главной траншеи, между Избой и Сельсоветом, на небольшом бугорке. Оттуда, по его словам, была лучшая акустика. Я предложил отодвинуть установку хотя бы на полсотни метров от пулемётов. Кошелев ответил, что акустику не выбирают. Я не стал спорить, но велел Гринюку вырыть для усилителя нишу в стенке траншеи, поглубже, и накрыть её бревном.

— Зачем? — удивился Кошелев.

— На всякий случай.

Рупор выставили над бруствером, раструбом на немцев. Проводами соединили с усилителем. Кошелев надел наушники, достал из планшета листок с текстом и взял микрофон.

— Внимание, — прошептал он нам. — Начинаем.

И начал.

Говорил он хорошо. По-немецки, правильно, с выражением, как на экзамене в институте. Только тихо. Кошелев был интеллигентный человек, и голос у него был интеллигентный: ровный, приятный, рассчитанный на аудиторию в сорок человек. Установка честно усиливала этот голос, и над нейтралкой поплыло что-то вежливое, неразборчивое и почему-то очень грустное.

С немецкой стороны не ответили ничего. Даже не выстрелили.

— Слышат? — шёпотом спросил Шилов.

— Слышат, — ответил Калужский, который смотрел в трубу. — Один голову высунул. Послушал и обратно спрятался.

— Может, не понял?

— Может, заснул.

Кошелев дочитал текст. Снял наушники. Посмотрел на нас. Видно было, что он и сам понимал: не то.

— Громче надо, — осторожно предложил Клюев.

— Громче установка не может, — Кошелев постучал по усилителю. — Громче должен быть диктор.

Он попробовал громче. Голос сорвался на второй фразе и дал петуха. Над нейтралкой это прозвучало так, что с немецкой стороны кто-то отчётливо засмеялся.

Кошелев замолчал и покраснел. Даже в сумерках было видно.