"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 511
Доски Гринюк носил с собой с того самого леса под дождём, когда впервые положил их под колёса станка. Две доски, обычные, струганые. Он таскал их через Лукино, через Тёщу, через Прыщ, и никто не спрашивал зачем. Гринюк вообще носил много вещей, про которые никто не спрашивал.
Теперь доски пригодились.
Пулемёт у нас стоял на основной позиции, а запасных было две: одна в сорока метрах левее, другая в шестидесяти правее. Кочевать между ними надо было быстро — три очереди и переезд, это правило никто не отменял. Но в траншее переезд был мукой. Дно у траншеи мягкое, колёса станка вязнут, в ходе стоят люди, и шестьдесят четыре килограмма железа приходится тащить на руках, согнувшись, через всех.
На перекат с основной на правую запасную уходило минуты четыре. За четыре минуты немецкий миномётчик успевал пристреляться, выпить кофе и пристреляться ещё раз.
Гринюк посмотрел на это, достал свои доски и положил их по дну главного хода. Одну под левое колесо, другую под правое. Станок встал на доски и покатился. Легко, почти сам, как по рельсам.
Досок, правда, было только две. Хватало на четыре метра.
Через день их было двенадцать. Где Шилов нашёл ещё десять досок, никто как обычно не спросил, но по его лицу было видно, что добыча далась ему непросто и он ей гордится.
А ещё через день к доскам подошёл Вожатый.
Он долго стоял над ними. Смотрел, как они лежат по дну хода, двумя полосами, от основной позиции до правой запасной. Потом присел, потрогал стык двух досок, покачал. Встал.
— Разрешите, товарищ сержант?
— Что?
— Порядок навести.
Я разрешил. Мне было интересно.
Вожатый начал с того, что прошёл весь путь от основной позиции до запасной и обратно. Медленно, считая шаги вслух. Потом взял у Гринюка нож и на каждом кармане вдоль хода вырезал зарубку. Потом пошёл к Шилову и спросил, нет ли у него чего-нибудь, что звенит.
Шилов посмотрел на него с подозрением.
— Зачем?
— Для звонка.
— Нету.
Через час у левой стенки хода, возле основной позиции, висела на проволоке латунная гильза от сорокапятки. Рядом на верёвочке болтался гвоздь. Кто повесил, никто не видел. Шилов в это время демонстративно сидел в блиндаже и чистил сапоги.
Вожатый ударил гвоздём по гильзе. Звук вышел чистый, звонкий, на весь участок.
— Порядок такой, — объявил он.
Не мне, а всем, кто был в ходе. Голосом, которым двадцать лет объявлял остановки.
— Один звонок — вагон отправляется. Все в карманы. Два звонка — вагон прибыл, проход свободен. На путях не стоять. На доски ничего не ставить. Ноги с досок убрать. Кто на путях зазевается — пусть пеняет на себя.
— Какой вагон? — не понял Пыжов.
— Вот этот, — Вожатый кивнул на станок с пулемётом.
— Это ж пулемёт.
— На путях — вагон, — отрезал Вожатый. — На позиции — пулемёт. Разница есть.
Пыжов подумал и записал это на дощечку.
Название придумал Клюев.
Он посмотрел, как станок катится по доскам, как Вожатый бежит рядом и придерживает его за хобот, как все по звонку вжимаются в карманы, и сделал вывод:
— Трамвай.
— Не трамвай, — поправил Вожатый, не останавливаясь. — Трамвай — от сети, на токе. А этот на руках. Это конка.
— Конка — это же с лошадью.
— Лошадь — вон, — Вожатый кивнул на Гринюка, который толкал станок сзади.
Гринюк ничего не ответил, но толкать не перестал.
Конка так конкой и осталась.
Дальше выяснилось, что Вожатый не просто может навести порядок. Он не может его не наводить. Через два дня у каждого кармана была зарубка, и у каждой зарубки было название. Он объявлял их, когда вёл станок:
— Остановка «Кухонная». Следующая — «Колодец».
Названия Вожатый придумывал сам, по тому, что было рядом. Мне было всё равно, как называются карманы. Но Шилову было не всё равно.
— Какой ещё колодец? — возмутился он на второй день. — Там копань.
— Копань — это слово неудобное, — невозмутимо ответил Вожатый. — Его объявлять трудно.
— А позиции как?
— Позиции — конечные. «Основная», «Левая», «Правая».
Шилов побагровел.
— У позиций имена есть, — процедил он. — С прошлой зимы. Изба. Баня. Сельсовет. Гости.
— Это где?
— Не здесь. Под Рожновом. — Шилов упрямо смотрел мимо Вожатого. — Но имена есть. Имена переходят.
Вожатый подумал. Он не спорил никогда, это я уже заметил. Спорщиком у нас в расчёте был другой рыжий, и его место так и осталось пустым. Вожатый не спорил. Вожатый объявлял.
— Основная — какая? — уточнил он.
— Изба, — буркнул Шилов.
— Левая?
— Сельсовет.
— Правая?
— Баня.
Вожатый кивнул. Ничего не сказал, пошёл к станку. А вечером я услышал, как он ведёт конку на перекат и объявляет, ровно, как на кольцевой:
— Остановка «Изба». Следующая — «Кухонная».
Шилов, который в этот момент сидел в кармане «Колодец» с котелком, чуть не подавился кашей, а потом назвал Вожатого «Рябовым» на два раза меньше за вечер, чем обычно.
Через неделю на участок пришла инженерная служба.
Пришла в виде сержанта-сапёра, который шёл по главному ходу с бумагой в руке и с видом человека, которому дали неприятное поручение. Я узнал его ещё издалека по походке. Кравец. Тот самый ефрейтор-сапёр из прошлой зимы, с его «мавзолеем» и с топором, который он мне тогда отдал, сняв возражения.
Теперь у него на петлицах было три треугольника.
— Довнар, — он узнал меня и не удивился. — Опять ты.
— Опять я. С повышением.
— Спасибо. — Он развернул бумагу. — У меня тут недостача. На складе инженерного батальона пропало двенадцать досок. Фондовых. Меня послали выяснить.
— Десять, — поправил я.
— Что?
— Две доски Гринюк носил с собой с лета. Своих. Остальные десять.
Кравец посмотрел на меня, потом на ход. Доски лежали по дну двумя ровными полосами, аккуратно подогнанные, со скошенными стыками. По ним в этот момент ехал станок. Вожатый бежал рядом, держа его за хобот, и объявлял:
— Остановка «Колодец». Следующая — «Баня». Граждане, в карманы.
Бойцы в ходе вжались в карманы. Станок прокатился мимо Кравца, в метре от его сапог, и остановился на правой запасной. Вожатый дважды ударил по гильзе, которая висела и там, и объявил:
— Прибыли. «Баня». Конечная.
Фомичёв лёг за пулемёт. Рахим уже подавал ленту.
Кравец стоял и смотрел. Потом посмотрел на свою бумагу. Потом снова на доски.
— Это что такое? — спросил он наконец.
— Конка, — ответил я.
— Что?
— Конка, пулемётная. Перекат с основной на запасную. Было четыре минуты, теперь меньше минуты.
Кравец помолчал. Потом присел, потрогал доски. Посмотрел, как подогнаны стыки. Покачал головой, как качают головой мастера, увидев чужую хорошую работу.
— Прокатиться можно? — спросил он.
— На пулемёте не катаемся, — вмешался Вожатый. — Пассажиров не берём.
Кравец посмотрел на Вожатого, потом на меня. Я пожал плечами. Здесь, на путях, была власть Вожатого, не моя.
Кравец сложил бумагу и убрал её в карман.
— Снимаю возражения. — Тон у него был ровно тот же, что прошлой зимой.
Потом посмотрел на топор с клеймом, который торчал из-за ремня у Гринюка. На свой бывший топор.
— Живой, — кивнул он на топор.
— Живой. Общий теперь.
— Правильно.
И ушёл. У поворота обернулся и крикнул:
— Если ещё доски нужны будут, приходи. Только сам, без этого твоего. Который находит.
Шилов, сидевший в кармане «Колодец», сделал вид, что это не про него.
Проверка случилась через два дня.
Немец на нашем участке жил по-хозяйски: днём стрелял редко, ночью вешал ракеты, а с утра и под вечер его миномётчики отрабатывали беспокоящий огонь. Бросали мины по траншее, по ходам, по всему, что шевелится. Не прицельно, а для порядка, чтобы мы не расслаблялись.
Нам тоже полагалось отвечать беспокоящим. По их траншее, по их ходам, по их кухне, которую Калужский вычислил по дыму. Три очереди с основной позиции, потом немец засекает, откуда стреляли, и кладёт туда мины. Раньше мы за это время успевали сняться и оттащить пулемёт, только если везло. А если не везло, то мины ложились, пока мы ещё волокли станок по ходу, прямо нам на головы.