"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 513

И тут из-за моего плеча подал голос Вожатый.

— Разрешите, товарищ старший лейтенант?

— Что?

— Прочитать. Громко.

Кошелев посмотрел на него, на рыжую голову, на винтовку, которую тот держал, как лопату.

— Вы знаете немецкий?

— Никак нет. — Вожатый кивнул на листок. — Вы мне русскими буквами напишите. Я прочитаю.

Кошелев подумал. Выбора у него, кажется, не было. Он достал чистый листок и минут пятнадцать переписывал текст русскими буквами, шевеля губами и что-то зачёркивая. Потом отдал Вожатому.

Вожатый взял листок. Прочитал про себя. Потом взял микрофон, отодвинул его сантиметров на двадцать от лица, как будто микрофон был лишний, набрал воздуха и выдал.

— ДОЙЧЕ ЗОЛЬДАТЕН!

Установка крякнула от неожиданности. Рупор загудел. Над нейтралкой прокатилось так, что у немцев на бруствере кто-то упал. Калужский в трубу это видел и потом клялся, что упал от испуга.

Вожатый читал ровно, мощно, без всякого выражения, как читают объявления на остановках. «Ир криг ист ферлорен» звучало у него как «Проходите в середину вагона». «Эргебт ойх» — как «Не задерживайте двери». Произношение было такое, что Кошелев за его спиной сначала морщился на каждом слове, потом перестал морщиться и начал просто зажмуриваться. Но слышно было каждое слово. На три километра.

Дочитал Вожатый до конца. И в самом конце, после последней фразы, по двадцатилетней привычке, машинально, тем же ровным голосом, добавил от себя:

— КОНЕЧНАЯ.

Кошелев открыл глаза.

Над нейтралкой повисла тишина. Потом с немецкой стороны кто-то неуверенно крикнул что-то вопросительное. Видимо, пытался понять, что такое «конечная».

Взвод лежал на дне траншеи и беззвучно умирал со смеху. Шилов уткнулся лицом в шинель. Клюев кусал рукав.

— Это… — Кошелев не мог подобрать слов. — Это что было?

— Виноват, товарищ старший лейтенант, — Вожатый вернул микрофон. — Привычка.

Я смотрел на Вожатого и думал про Мишку Зыкова. Зыков бы этот текст прочитал голосом Геббельса. Или немецкого фельдфебеля. Или кого угодно, так, что немцы бы сами поверили, что с ними разговаривает начальство. Зыков показывал людей. А Вожатый никого не показывал. Он просто объявлял, как объявлял всю жизнь, громко и так, чтобы дошло до последней площадки.

Разница была большая.

После текста Кошелев поставил пластинку.

Патефон завели, иглу опустили, и над нейтралкой поплыла «Катюша». Бодрая, громкая, с оркестром. Немцы послушали первый куплет спокойно. На втором куплете по рупору ударил пулемёт. Пули прошли над бруствером, и одна звякнула по жести.

— Не нравится, — прокомментировал Клюев.

— Идеологически невыверенные, — отозвался Шилов из-под шинели.

Кошелев быстро снял иглу. «Катюша» оборвалась на полуслове.

Больше в тот вечер не передавали.

Ночью немец накрыл установку.

Не сразу, часа через три после передачи, когда все уже спали. Две мины легли у траншеи, третья прямо на бугорок, где стоял рупор. Грохнуло так, что проснулась вся рота.

Утром мы вышли посмотреть.

Рупор лежал на дне траншеи, смятый и дырявый в трёх местах. Раструб выгнуло наружу, как лепесток. Провода порвало. Бугорок, откуда была лучшая акустика, стал ямой.

Усилитель уцелел. Он стоял в нише, которую Гринюк вырыл накануне, под бревном, и на нём не было ни царапины, только земля насыпалась сверху.

Кошелев стоял над рупором долго. Потом поднял его, повертел в руках. Жесть скрипела.

— Как они узнали? — спросил он растерянно.

— По звуку, товарищ старший лейтенант, — объяснил я. — Три километра слышимости — это три километра в обе стороны. Вы им вчера час объясняли, где стоите.

Кошелев посмотрел на меня. Потом на рупор. Потом на нишу, где стоял целый усилитель.

— Это вы велели вырыть нишу?

— Я.

— Зачем?

— На всякий случай.

Он молчал. Потом поставил рупор на землю, снял очки и протёр их.

— Что вы предлагаете, сержант?

Вот тут я и сформулировал. Ничего нового я не придумал: этому мы с немцем научили друг друга ещё прошлой зимой, под Рожновом, на снежных лёжках.

— Громкоговоритель у нас тоже не живёт, товарищ старший лейтенант. Громкоговоритель кочует.

Рупор Гринюк чинил полдня.

Дырки запаял оловом, которое Шилов нашёл неизвестно где. Раструб выправил киянкой, аккуратно, по миллиметру, как выправляют помятое крыло. Провода срастил. Когда закончил, рупор выглядел не как новый, но и не как вчерашний покойник.

— Звучать будет? — спросил Кошелев.

— Будет, — ответил Гринюк. Помолчал и добавил: — Хуже, чем был. Но будет.

Потом рупор поставили на конку.

Вожатый посмотрел на рупор, на усилитель, на доски по дну главного хода и произнёс только одно слово:

— Грузовой.

Через час на досках стояла небольшая тележка, сколоченная Гринюком из двух снарядных ящиков. На тележке лежал усилитель, рядом аккумуляторы, а рупор был закреплён сверху на стойке, раструбом вбок. Тележка катилась по тем же доскам, что и станок, только медленнее.

Схема получилась простая. Передача с Избы. Пять минут текста, одна пластинка. Потом звонок, и тележка уезжает на Баню, а немецкие мины ложатся на пустую Избу. Следующая передача — с Бани. Потом с Сельсовета. Потом опять с Избы, но уже с другого кармана. И так пока немцу не надоест тратить мины и немного после этого — для закрепления.

Кошелев смотрел на это с лицом человека, у которого на глазах его идеологическое оружие превращают в трамвай.

— Это же установка политотдела армии, — пробормотал он. — А вы её… на рельсы.

— На доски, — поправил Вожатый. — Рельсы — это другое.

Вторая передача прошла с Избы. Вожатый объявил текст, поставили пластинку и начали сваливать. На втором куплете немецкий пулемёт ударил по Избе. К этому времени тележка уже стояла на Бане, а Вожатый объявлял с неё: «Следующая — капитуляция», чего в тексте, конечно, не было, но Кошелев уже не зажмуривался. Он смотрел в трубу Калужского, как немецкие мины ложатся на пустую позицию, и лицо у него было такое, как будто он впервые увидел свою работу со стороны.

— Работает, — произнёс он тихо.

— Работает, — согласился я.

Серга пришёл к нам в середине октября.

Я его сначала не узнал. Прошлой зимой это был ефрейтор с виноватыми глазами, последний живой из разведвзвода, которого выбили за одну ночь. Тогда мы с ним ходили за связистом-линейщиком и притащили вместе с немцем ящичек с ручкой и трубкой. С этого ящичка у нас и началась телефонная жизнь.

Теперь у Серги были три треугольника и глаза совсем другие. Спокойные, усталые, внимательные. Он командовал отделением полковой разведки.

— Довнар, — он присел у пулемёта. — Помнишь меня?

— Помню. Ящичек с ручкой.

Серга улыбнулся краем рта.

— Ящичек, — повторил он. — Я его до сих пор вспоминаю. Первый раз тогда в жизни видел, как немца берут вместе с мебелью.

Он развернул карту на снарядном ящике.

— Нам поиск нужен. На вашем участке. Вот тут, напротив Прыща, у немца боевое охранение. Два пулемёта и человек десять. Надо сходить, посмотреть, что за часть, и, если повезёт, привести кого-нибудь разговорчивого.

— Прикрыть?

— Прикрыть. С флангов. Если там начнётся — чтобы они на нас не навалились всей траншеей. — Он посмотрел на мою руку в бинте. — Сам сможешь?

— Сам не смогу. — Я кивнул на Фомичёва. — Он сможет.

Серга посмотрел на Фомичёва. Фомичёв посмотрел на Сергу. Потом Серга кивнул. Разведчики разбираются в людях быстро, у них на это другого времени нет.

— Охранение злое, — продолжил он. — Мы к нему уже раз ходили, в сентябре, соседним участком. Не дошли метров сорок. У них там слушач сидит, ночью в яме у проволоки. Уши как у зайца. Шорох услышал — ракета, пулемёт, и до свидания. Двоих я там оставил.

Я посмотрел на карту. Потом через плечо, в главный ход, где в кармане «Колодец» стояла под брезентом тележка с рупором. Кошелев сидел рядом на ящике и переписывал русскими буквами новый текст для Вожатого, шевеля губами.