"Фантастика 2026-221". Компиляция. Книги 1-29 (СИ), стр. 510

Я не копал. Ладонь после санбата заживала, но медленно: шов стянулся, краснота ушла, а пальцы до конца так и не сгибались. Фельдшер при каждом осмотре грозил мне отрезать всю руку, если увидит с лопатой. Поэтому я ходил по участку и думал.

Думать было о чём. Мы тут надолго. Я это знал точно, остальные догадывались. А раз надолго, значит, строить надо не позицию, а город.

В нормальном городе сначала думают, где люди будут ходить, а потом строят. В армии обычно наоборот: сначала строят, где удобно копать, а потом люди год ходят по колено в грязи и ругаются. На моей войне для этого было умное слово, от которого мне всегда становилось немного неловко. Здесь этого слова никто не знал, и слава богу.

Я начал с кухни.

Степаныч хотел поставить кухню в лощине за траншеей, где сухо и есть ручей. Место было хорошее, только в двухстах метрах от переднего края. Каждый раз, когда нужно было нести бачок, человек шёл двести метров по открытому ходу сообщения. Туда и обратно, три раза в день, под потенциальными снайперами.

— Ближе, — попросил я.

— Ближе нет воды.

— Ближе будет вода. Рахим.

Рахим посмотрел на склон, на лощину, на то, как стекает с неё вода после дождя. Потом прошёл по склону метров сто вниз от траншеи и остановился. Ткнул лопатой.

Через час там была копань, обложенная камнями, как летом, только глубже. Через два часа в неё набралась вода. Степаныч попробовал, посмотрел на свет и перенёс кухню. Бачок теперь ходил восемьдесят метров, а не двести, и почти всё время по закрытому ходу.

Потом сушилка. Сушилку я выпросил у сапёров. Точнее, выпросил не саму сушилку, а бочку из-под бензина, в которой сапёры собирались топить свою баню. Гринюк прорезал в ней дверцу, вывел трубу и поставил бочку в отдельном блиндаже с полками вдоль стен. На полки клали портянки, шинели и сапоги. Через неделю весь батальон знал, что у пулемётчиков можно высушить сапоги за ночь, и к сушилке выстраивалась очередь, как в поликлинику.

— У нас тут что, баня? — возмутился Недбайло, увидев очередь.

— Баня будет потом, — пообещал я. — Сначала сапоги. Сухие ноги — это минус половина санбата.

Потом ходы. Их я расчертил не на бумаге, а прямо на местности, колышками. Главный ход — вдоль траншеи, от пулемётов до кухни. Он шире, чем положено, потому что по нему носят бачки и коробки. Поперечные ходы — к блиндажам. В каждом ходе через двадцать метров карман: ниша в стенке, куда можно вжаться, если навстречу идут с грузом.

— Зачем карманы? — не понял Клюев.

— Чтобы не драться за проход. Два человека в узком ходе — это или драка, или один из них лезет на бруствер. А на бруствере его снайпер снимет.

Клюев подумал и велел своим рыть карманы тоже.

Бумаги за всё это время я не написал ни одной. Ни одного акта, ни одной описи. Пилипчук ходил вокруг с таким видом, как будто у него на глазах разбирают дом без разрешения, но придраться было не к чему: ничего не выдавалось, ничего не списывалось, ничего не менялось из рук в руки. Просто люди копали там, где удобно ходить.

Нашивки за ранения привезли в середине сентября.

Приказ про них вышел ещё летом, но до нашего участка, как всё хорошее, дошёл с опозданием. Нашивки были маленькие, полосками: красные за лёгкие ранения, жёлтые за тяжёлые. Пришивать на правую сторону груди, над карманом. Считались ранения с начала войны, то есть все, кто был ранен с июня сорок первого, получали полоски задним числом.

Пилипчук раздавал их вечером, у сушилки. По списку, который принёс из штаба батальона. Вызывал по фамилии, отдавал полоски, человек отходил и начинал вертеть их в руках, не зная, что с ними делать.

— Довнар. Две красных.

Я взял. Одна — за рёбра, за сентябрь прошлого года, после Ельни. Вторая — за ладонь, за картошку. Пилипчук не спрашивал, откуда вторая. Никто вообще не спрашивал. Я посмотрел на полоски и поймал себя на мысли, которую никому не мог сказать.

У нас за шевроны деньги платили. А тут выдают бесплатно. Только за дырку в себе.

— Калужский. Красная.

Калужский взял свою полоску и долго её разглядывал. Потом посмотрел на свои ноги, как будто проверял, та ли это рана, за которую дают. Та.

— Прокудин, — прочитал Пилипчук и остановился.

Все замолчали. Вятка был ранен в декабре, под Москвой. Ему полагалась жёлтая. Только Вятки тут не было. Вятка был комиссован и сидел где-то в тылу, а бумага, которую мы на него отправили весной, всё ещё где-то ходила по инстанциям.

— Отложи, — попросил я.

Пилипчук посмотрел на меня, на жёлтую полоску в руке, потом завернул её в тряпицу и убрал в нагрудный карман.

— Отложу, — согласился он. — Приедет — отдам.

Он не стал уточнять, когда. Бумага на Вятку была его, пилипчуковская, и он верил в неё больше, чем я.

Вечером весь взвод сидел в блиндаже и пришивал полоски. Рахим, у которого ранений не было, смотрел на это с интересом, как смотрел на всё новое. Потом подсел ко мне, показал пальцем на мои две полоски и вопросительно поднял брови.

— Рёбра, — я показал на бок. — Рука.

Рахим посмотрел на мою ладонь, потом на полоску. Кивнул серьёзно, как будто сверил документ с оригиналом.

Пополнение пришло на следующий день. Семь человек на весь батальон, из них нам достался один.

Я услышал его раньше, чем увидел. По главному ходу, от кухни, кто-то шёл и через каждые двадцать метров, у каждого кармана, говорил громко и ровно, не напрягаясь, но так, что было слышно до пулемётов:

— Посторонись. Посторонись, граждане. Проходим, не задерживаемся.

И люди сторонились. Бойцы, которые стояли в ходе с котелками, вжимались в карманы, не успев подумать зачем. Даже Шилов, который вообще никого не пропускал из принципа, отступил в нишу и только потом сообразил, что сделал.

Из-за поворота вышел рыжий. Высокий, сутулый, конопатый до ушей, лет сорока, с вещмешком и винтовкой, которую он нёс как чужую. Увидел меня, остановился и доложил:

— Рядовой Рябов. Прибыл для прохождения.

— Откуда?

— Калинин. Трамвайное депо. Вагоновожатый, двадцать лет стажа, кольцевой маршрут.

— Депо цело?

— Сожгли. В сорок первом, когда уходили. — Прозвучало это так же ровно, как его «посторонись». — Отсюда до моей кольцевой километров сто. Если по прямой.

Я посмотрел на него. Потом на ход, по которому он шёл. Люди всё ещё стояли в карманах и только теперь начинали выходить.

— Голос у тебя, — отметил я.

— Двадцать лет в вагон орал. Там без голоса никак. Ни одна зараза на остановке не выйдет, если не рявкнуть.

Место подносчика в моём расчёте пустовало с Прыща. С того дня, как Ерохин донёс коробку и сел. Я на Рябова смотрел и думал, что таскать коробки может любой. А вот чтобы люди в траншее сами расступались — это надо уметь.

— Ко мне. Подносчиком.

Рябов кивнул и пошёл за мной.

Шилов проводил его взглядом, и взгляд у него был нехороший.

— Рябов, значит, — протянул он.

Через час весь взвод называл нового Вожатым. Кличка прилипла сама, с первого вечера, когда он у входа в блиндаж машинально объявил: «Конечная, выходим». Его так звали все, и через неделю его фамилию, кажется, не помнил никто, кроме Калужского, у которого она была в списке.

И кроме Шилова.

Шилов звал его Рябовым. Упорно, каждый раз, с нажимом. «Рябов, подай». «Рябов, подвинься». «Рябов, не стой на проходе». Вожатый не обижался. Он вообще, похоже, не умел обижаться, двадцать лет трамвайного стажа выбивают это из человека. Он просто отвечал «есть» и делал.

— Чего ты на него взъелся? — спросил я Шилова через пару дней.

— Ничего я не взъелся.

— Взъелся.

Шилов помолчал, ковыряя землю носком сапога.

— Рыжий он, — буркнул он наконец и сам удивился тому, что сказал.

Я понял. Рыжий в расчёте у нас уже был. Под Могилёвом. Спорил на полпачки и смотрел на часы. Эти часы теперь висели у нас на гвозде, и заводил их заступающий.

Больше я Шилову ничего не говорил. Иногда ничего кроме времени не нужно.