Мой муж отец чужого ребёнка (СИ), стр. 23

Я смотрела на него сквозь железные прутья забора. Передо мной стоял чужой, совершенно незнакомый мужчина. Мужчина, готовый предать одну семью ради спасения своих миллионов точно так же легко, как пятнадцать лет назад предал меня ради комфорта и положения.

— Шубу? — переспросила я тихо.

— Самую дорогую возьмем, греческую, в «Пассаже»! — обрадовался он, решив, что нащупал слабину. — Денег не пожалею! Только отзови исковое заявление. Скажи своему юристу, чтобы отозвал обеспечительные меры. Фирма задыхается, Аня! Если счета не разблокируют к утру, меня внесут в реестр недобросовестных поставщиков, город расторгнет контракт! Мы потеряем всё!

— Не «мы», Дима. Ты потеряешь.

Его улыбка медленно сползла, обнажив плотно сжатые челюсти:

— Что ты сказала?

— Я сказала: нет. Никаких отзывов иска не будет. Завтра утром Вадим подает документы на раздел загородного дома. Половина стоимости кирпичного особняка отойдет моим детям.

Дмитрий отшатнулся от решетки, лицо его потемнело, исказившись судорогой неприкрытой ярости:

— Ты тварь неблагодарная! Я приполз к тебе мириться, наступил на горло собственной гордости, пообещал вышвырнуть Марину на улицу, а ты нос воротишь?

— Вот поэтому и ворочу, — ответила я, глядя ему прямо в переносицу. — Ты готов выкинуть мать своего ребенка на панель ради спасения стройки. Если ты так легко предаешь женщину, жившую ради тебя пятнадцать лет в тени, то со мной расправишься при первой же возможности.

— Да пошла ты со своей святостью! — взревел он, со всей силы ударив ногой по кованой решетке. Звон металла разнесся по пустой трибуне стадиона. — Ты сама во всем виновата! Сама толкнула меня к ней!

— Я виновата?

— Ты! — он брызгал слюной, наступая на сугроб у ворот. — Ты была бревном в постели! Училкой в застегнутом до подбородка воротнике! От тебя пахло мелом и пыльными книжками! Слова ласкового от тебя не услышишь, вечно с постной миной сидишь над своими тетрадками! Марина давала мне тепло, встречала лаской, смотрела в рот, восхищалась каждым моим шагом! А ты только пилила: «Денег мало, Егорке нужны кроссовки, купи Полине краски»! Ты меня мужчиной никогда не считала!

Слова хлестали по лицу ледяной солью, но боли больше не было. Внутри выгорела последняя искра жалости. Было лишь отвращение к мелкому, трусливому существу, прячущему свою подлость за чужими недостатками.

— Если я была такой плохой женой, почему ты не развелся восемнадцать лет назад? — спросила я, скрестив руки на груди. — Почему не собрал чемодан и не ушел к обожаемой Марине?

Дмитрий осекся, заскрежетал зубами:

— Потому что у тебя была квартира! Потому что твои родители-профессора открывали двери в кабинеты мэрии, куда меня на порог не пускали! Ты была удобной вывеской, поняла? Статусной женой для приличного общества!

— Вот и вся цена твоей любви, Дима. Забирай свою вывеску и проваливай.

— Ты сдохнешь на улице! — прошипел он, сжав кулаки с побелевшими суставами. — Я найму лучших адвокатов города! Докажу, что ты недееспособная истеричка! Заберу Егора и Полину, запру в интернат, а тебя оставлю без штанов! Ты еще приползешь ко мне на коленях вымаливать прощение, будешь сапоги мне мыть за тарелку супа!

Сзади скрипнул снег.

Тяжелая теплая рука опустилась мне на плечо, заставив вздрогнуть.

Сергей стоял рядом, высокий, широкоплечий, в расстегнутой зимней куртке поверх спортивной формы. В руках он держал тяжелый металлический лом, снятый со стены сторожки. Взгляд его серо-голубых глаз был спокойным, холодным, убийственным.

— Ты закончил выступать, Крылов? — произнес Сергей низким, глухим басом.

Дмитрий отшатнулся от решетки, бросив затравленный взгляд на металлический прут в руках физрука:

— Ты опять лезешь? Проваливай, пока я охрану губернатора не вызвал!

— Садись в свое помятое корыто, — Сергей шагнул ближе к воротам, металл в его руке тускло блеснул под светом прожектора. — Разворачивайся и катись отсюда. Если через две минуты машина будет стоять на этом газоне — я разобью лобовое стекло и вытащу тебя за шкирку через разбитое окно. Проверим, успеет ли доехать твоя охрана.

Дмитрий побледнел, бросил злобный, ненавидящий взгляд сначала на Сергея, потом на меня:

— Вы пожалеете оба. Клянусь, вы пожалеете так, что выть будете кровавыми слезами!

Он развернулся, спотыкаясь в сугробах, почти бегом бросился к внедорожнику. Хлопнула дверца, взвыл стартер. Помятая машина дернулась назад, со скрежетом сорвала кусок бампера о ледяной бруствер, развернулась поперек узкого проезда и на полной скорости умчалась прочь по заснеженному переулку.

Тишина опустилась на стадион, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Сергея за моей спиной.

Он опустил лом на снег, повернулся ко мне. Его пальцы бережно коснулись моего подбородка, приподнимая лицо вверх:

— Замерзла вся. Дрожишь.

— Я в порядке, — выдохнула я, чувствуя, как начинают предательски подкашиваться колени от пережитого напряжения. — Все закончилось.

— Ничего не закончилось, Аня, — тихо произнес он, глядя мне прямо в глаза, в глубине его зрачков полыхнуло темное, сдерживаемое пламя. — Но теперь ты знаешь, против кого воюешь. Пойдем внутрь. Дети ждут.

Мы поднялись по лестнице в тепло служебного блока. Дети сидели на кухне: Егор держал в руках кухонный нож, стоя у двери, Полина жалась к батарее. Увидев нас живыми и невредимыми, сын выдохнул, спрятал лезвие в ящик стола.

Я заварила крепкий чай с мелиссой, налила детям, села во главе стола. Внутри поселилась ледяная, несокрушимая броня. Больше не было места страху перед Дмитрием.

Через два часа, когда Полина села рисовать эскиз к уроку изо, а Егор углубился в формулы, на моем телефоне высветилось входящее сообщение от неизвестного номера.

Я открыла диалог.

Там была прикреплена фотография рукописного завещания Ольги Петровны, заверенная нотариусом десять лет назад.

Ниже шел короткий текст:«Анна Сергеевна, это Марина. Мне нужно вам кое-что показать перед тем, как Дима выгонит нас с сыном на улицу. Завещание его матери составлено вовсе не на Егора».

Глава 18. Правда о Марине

Снимок нотариального бланка светился на экране синеватым квадратом. В графе единственного наследника всей недвижимости Ольги Петровны значилась фамилия Соколова Артёма Дмитриевича.

— Мама, ты чай пить будешь? — голос Егора вернул меня в сырое тепло служебной комнаты.

— Буду, сынок, — я сунула телефон в карман кардигана, глядя на сына. Он стоял у чайника, бережно придерживая лопнувший от удара фарфоровый носик. — Мне нужно выйти на полчаса. В аптеку.

— Я с тобой пойду, — парень нахмурился, в глазах мелькнула настороженность. — Вдруг отец крутится возле ворот.

— Дядя Серёжа закрыл калитку на висячий замок, ключ у дежурного. Сиди с Полиной. Я быстро.

Снег прекратился. Воздух за стеклянными дверями стадиона звенел хрустальным морозом. В сквере за трибунами темнела одинокая фигура под выключенным фонарём. Марина куталась в ту же заношенную зелёную парку, пряча подбородок в вязаный шарф.

Она шагнула навстречу, когда гравий захрустел под моими подошвами:

— Спасибо, Анна Сергеевна. Боялась, вы удалите сообщение.

— Зачем эта встреча, Марина? — я остановилась в метре, пряча зябнущие пальцы в карманы пальто. — Дима приезжал два часа назад. Таранил ворота, орал на весь квартал. Предлагал продать ваш коттедж, а вас выставить вон ради спасения своих миллионов.

Женщина криво усмехнулась, опустив ресницы:

— Знаю. Он звонил мне по дороге сюда. Орал матом, визжал, требовал собрать вещи и освободить дом до конца недели. Сказал, продаёт посёлок за бесценок местным барыгам, чтобы снять арест со строительной техники.

— И вы решили отомстить?

— Я решила спасти своего ребёнка, — Марина подняла на меня воспалённые, сухие глаза. В них плескалась глухая, неподъёмная усталость женщины, потерявшей последнюю иллюзию. — Пойдёмте в беседку у тира. Там ветер не дует. Нам есть о чём поговорить наедине.