Мой муж отец чужого ребёнка (СИ), стр. 22

— Аня. Как вы? Вадим звонил, сказал, залог липовый.

— Липовый, — я шагнула внутрь комнаты, прикрыв дверь за спиной. Пахло свежей мятой и сухим теплом. — Сергей, спасибо тебе за юриста. Он размажет Дмитрия по статьям кодекса.

Сергей подошел ближе. Нарушил дистанцию, сократив расстояние между нами до одного шага. Я видела каждую крапинку в его зрачках, светлую щетину на квадратном подбородке, шрам на переносице. Воздух в тесной тренерской мгновенно сгустился, завибрировал запретным напряжением.

— Тебе есть на что жить эти дни? — тихо спросил он, протягивая руку, касаясь пальцами моего локтя. Ткань блузки пропустила электрический разряд мужского тепла.

— Мне дали методический центр. Полторы ставки. Репетиторство вечером. Мы выстоим, Сергей.

— Я не сомневался, — он мягко усмехнулся, шагнул вплотную. Его вторая рука легла мне на талию, властно, бережно, притягивая к широкой груди. — Ты сделана из стали, Анна Сергеевна. Красивой, гибкой стали.

Мое дыхание сбилось. Я положила ладони ему на плечи, ощущая твердые жгуты мышц под серым трикотажем. Память утреннего поцелуя обожгла губы. Хотелось забыть про суды, про расписки, про грязь чужой лжи, раствориться в этом надежном укрытии.

Сергей наклонился, его губы коснулись мочки моего уха, обжигая горячим дыханием:

— Переезжайте ко мне со стадиона. Хватит спать на казенных койках. Дети привыкнут. Я не трону тебя, пока сама не попросишь. Обещаю.

— Сергей… — я зажмурилась, сдерживая рвущийся наружу стон. Пальцы сами впились в его спину. — Дай мне выиграть эту войну. Самой. Если я сдамся сейчас, я никогда не буду уважать себя.

Он шумно выдохнул мне в шею, обнял крепче, прижав к себе так сильно, что захрустели кости:

— Упрямая. Чертовски упрямая женщина. Ладно. Жду. Но обедать сегодня будем вместе. Я принес домашнее жаркое.

К пяти вечера я вернулась в служебную комнату стадиона. Егор сидел за учебниками, аккуратно выводя тригонометрические формулы. Полина раскрашивала на полу акварельный пейзаж.

Я разделась, налила детям чай, достала из сумки свежие булочки:

— Ужинаем, потом повторяем параграф по биологии.

В кармане пальто снова завибрировал мобильник.

На экране светилось имя:Дмитрий .

Я провела пальцем по зеленой кнопке, включила громкую связь, положила аппарат на середину стола.

— Аня! — голос мужа сипел от дикой, клокочущей ярости. На заднем плане слышался визг автомобильных гудков. — Ты что натворила, сука? Банк заблокировал все расчетные счета «Монолит-Строя»! Судебные приставы арестовали строительную технику на объекте! Рабочие бастуют у ворот!

Дети за столом замерли. Егор медленно сжал шариковую ручку в кулаке.

— Это обеспечительные меры по иску о разделе совместно нажитого имущества, Дмитрий Владимирович, — ответила я ледяным, безупречно ровным учительским тоном. — Завтра мы подаем на арест твоего кирпичного коттеджа в речном порту.

— Ты сдохнешь под забором! — заорал он, срывая связки. — Я оставлю тебя без копейки! Я оспорю каждый рубль!

— Попробуй, — сказала я тихо. — Четыре с половиной миллиона рублей, подаренные твоей любовнице Марине, вернутся моим детям. Готовься к описи имущества, Дима.

— Аня, открой дверь! Я стою под окнами стадиона! Открывай, тварь!

Снизу, со стороны запертых ворот стадиона, донесся тяжелый, оглушительный скрежет сминаемого металла.

Глава 17. Ссора с Дмитрием

Лязг деформированных прутьев ворот заставил задребезжать оконные стекла в деревянных рамах служебной комнаты.

Егор вскочил с раскладушки, сжав кулаки, уставился на меня расширенными зрачками:

— Это он на джипе таранит?

— Сидеть на месте, — приказала я, накидывая пальто на ходу, затягивая пояс дрожащими пальцами. Сердце колотилось в горле. — Полина, отойди от окна. Закройтесь на щеколду изнутри. Откроете только мне или дяде Серёже.

Я выбежала в холодный полумрак коридора спорткомплекса, спустилась по узкой каменной лестнице к запасному выходу на задний двор стадиона.

Морозный воздух пах палёной резиной и выхлопными газами.

Серебристый внедорожник стоял, упершись помятым передним бампером в створку кованых ворот. Левая фара треснула, из-под капота поднимался белесый пар. Мотор глухо ревел на холостых оборотах.

Дмитрий вышел из машины, хлопнув дверью с такой силой, что осыпался налипший на арку снег. Дорогое темно-синее пальто распахнуто, воротник белой сорочки смят, галстук съехал к правому плечу. На скуле багровел свежий след от ночной потасовки с сыном.

Увидев меня на крыльце, он зашагал через сугробы, тяжело увязая начищенными городскими туфлями в насте:

— Выходи сюда, Аня!

Я осталась стоять на верхней бетонной ступени, спрятав руки в карманы:

— Ворота заперты сторожем, Дима. Ты ломаешь чужое имущество.

— Мне плевать на эти железки! — заорал он, ухватившись пальцами за прутья ограды, встряхнув их всем корпусом. Металл жалобно заскрипел. — Ты зачем приставам накладные слила? Ты понимаешь, что наделала своей тупой учительской башкой? У меня на стройке сорок человек стоят посреди котлована! Бетономешалки разворачиваются обратно на завод!

— Это обеспечительные меры, Дмитрий Владимирович, — ответила я, глядя сверху вниз в его налитые кровью белки глаз. Голос звучал ровно, учительская привычка держать класс помогала сдерживать внутреннюю дрожь. — Имущество под арестом до решения суда. Привыкай жить по закону.

Он оскалился, впиваясь пальцами в крашеный чугун:

— Какому суду? Какой закон, дура? Ты решила меня по миру пустить? Сорок два миллиона оборота увидела в чужих папках? Глаза разгорелись на чужое бабло?

— Это не чужое бабло. Это деньги нашей семьи, украденные тобой у Егора и Полины.

— Я заработал каждый рубль! Своими руками, своими нервами, пока ты книжки читала да тетрадки малевала за копейки!

Дмитрий сглотнул слюну, провел пятерней по взлохмаченным седеющим волосам. Вдруг его лицо изменилось. Ярость начала сползать, уступая место привычной маске делового обаяния — той самой, которой он годами очаровывал инвесторов и чиновников. Он отпустил прутья, оправил лацканы пальто, понизил голос до вкрадчивого, почти интимного полушепота:

— Аня. Послушай меня. Давай поговорим спокойно. Без криков, без твоих истеричных адвокатов.

— Нам не о чем разговаривать.

— Есть о чем! — он шагнул вплотную к решетке, протянул руку сквозь прутья, словно пытаясь достать до края моего рукава. — Я вспылил ночью. Перебрал виски, признаю. Мать накрутила, рабочие на объекте мозг вынесли, вот тормоза и сорвало. Но мы ведь взрослые люди. Восемнадцать лет под одной крышей прожили. Разве можно все перечеркнуть из-за одной давней ошибки?

Я усмехнулась, чувствуя, как холодный ветер овевает горящие щеки:

— Давняя ошибка длиной в пятнадцать лет? Сын, растущий в загородном коттедже, это маленькая оплошность?

— Да брось ты этого Артёма! — с досадой отмахнулся он, поморщившись. — Мальчишка родился случайно, по глупости молодости! Я помогал ему просто из чувства мужского долга! Ты же сама педагог, понимаешь: нельзя бросать ребенка на произвол судьбы! А с Мариной у меня давно ничего нет. Спим в разных углах, когда я приезжаю проверить дом.

— Ты целовал ее в губы на крыльце, Дима. Вчера утром. Я стояла у забора и видела твой поцелуй.

Дмитрий замер с полуоткрытым ртом. Его зрачки сузились, по щекам пробежала тень растерянности, но он тут же взял себя в руки:

— Дежурный поцелуй в щеку, ты с расстояния не разглядела! Аня, клянусь памятью отца, между нами всё кончено! Я прямо сейчас звоню риелторам. Выставляю коттедж в порту на продажу. Марине куплю крошечную однушку на рабочей окраине, оформлю фиксированные алименты через нотариуса и вычеркну их из своей жизни навсегда!

— Ты продашь дом собственного сына?

— Да плевать мне на этот дом! — горячо зашептал он, подавшись вперед. В его взгляде вспыхнула фальшивая, лихорадочная страсть. — Мне ты нужна! Семья нужна! Егор замкнулся, волком смотрит, девчонка плачет. Я не могу без вас, понимаешь? Я вернусь домой. Снимем арест со счетов, достроим набережную, поедем летом в Крым или в Сочи, снимем отдельную виллу у моря. Начнем все с чистого листа. Хочешь, я шубу тебе куплю норковую? Ту, о которой ты в прошлом году на витрине вздыхала?