Рэндольф Картер – сновидец, стр. 9

Там был сам Этьенн де Мариньи – стройный, смуглый, миловидный, усатый и еще молодой. Аспинуолл, представлявший интересы наследников, – седовласый, с лицом, тронутым багровым оттенком близкого удара, с бакенбардами и внушительной полнотой. Филлипс, провиденсский мистик, – худощавый, серый, длинноносый, чисто выбритый и сутулый. Четвертого было трудно определить по возрасту: поджарый, с темным, бородатым, необычайно неподвижным лицом правильных очертаний; голову его венчал тюрбан высококастового брахмана, а ночные, черные, горящие, почти лишенные радужки глаза словно взирали из бездонной дали, проступая сквозь черты лица. Он представился как Свами Чандрапутра – адепт из Бенареса, прибывший сообщить важные сведения; и де Мариньи, и Филлипс – ранее состоявшие с ним в переписке – быстро признали подлинность его мистических притязаний. Его речь обладала странно натужным, полым, металлическим резонансом, словно само пользование английским языком подвергало его голосовой аппарат непомерному напряжению; и всё же изъяснялся он легко, правильно и идиоматично – как любой прирожденный англосакс. В остальном он был облачен как обычный европейский обыватель, однако свободное платье сидело на нем необъяснимо дурно, а густая черная борода, восточный тюрбан и большие белые варежки придавали ему вид экзотически-странный.

Де Мариньи, перебирая пальцами пергамент, найденный в автомобиле Картера, произнес: – Нет, мне так и не удалось извлечь ничего путного из этого манускрипта. Мистер Филлипс также признает свое поражение. Полковник Черчвард утверждает, что это не наакальский язык, и знаки ничуть не походят на иероглифы с той деревянной палицы с острова Пасхи. Хотя резьба на ящике, признаю, весьма напоминает пасхальные изображения. Ближайшее, что мне напоминают эти знаки на пергаменте – обратите внимание, будто все литеры свисают вниз от горизонтальных планок слов, – это письмо в книге, что некогда принадлежала несчастному Харли Уоррену. Она была доставлена из Индии, когда мы с Картером навещали его в 1919 году, и он наотрез отказался сообщать нам о ней хоть что-то. Он лишь обронил, что нам лучше того не знать, и намекнул, что изначально она могла прибыть из некоего места, не принадлежащего Земле. Он взял её с собой в декабре, когда спустился в крипту на том древнем кладбище – но ни он сам, ни книга более не являлись на поверхность. Некоторое время назад я направил нашему другу – Свами Чандрапутре – набросок по памяти некоторых из тех букв, а также фотостатическую копию картеровского пергамента. Он полагает, что сумеет пролить на них свет после некоторых изысканий и консультаций.

– Но ключ… Картер прислал мне его изображение. Его причудливые арабески не были буквами, но, по-видимому, принадлежали к той же культурной традиции, что и иероглифы на пергаменте. Картер всегда утверждал, что уже близок к разгадке тайны, хотя подробностей никогда не раскрывал. Однажды он заговорил об этом почти поэтически. Сей древний серебряный ключ, по его словам, отопрёт череду дверей, что преграждают нам вольный путь по величественным коридорам пространства и времени – к самой Границе, которую не пересекал никто с тех пор, как Шаддад, обладая ужасающим гением, воздвиг и сокрыл в песках Аравии Петраи чудовищные купола и бесчисленные минареты тысячеколонного Ирема. Полуголодные дервиши, писал Картер, и обезумевшие от жажды кочевники возвращались и рассказывали об этом монументальном портале и о Руке, изваянной над замковым камнем арки; но ни один человек не прошел сквозь него и не вернулся, чтобы свидетельствовать, что его следы на усыпанных гранатами песках внутри принадлежат гостю. Ключ, полагал он, и есть то, к чему тщетно тянется эта циклопическая изваянная Рука.

– Почему Картер не взял пергамент вместе с ключом, нам неведомо. Возможно, он позабыл о нем – или же воздержался, вспомнив судьбу того, кто унес книгу с подобными знаками в крипту и исчез навсегда. А может быть, манускрипт и вовсе не имел значения для того, что Картер вознамерился совершить.

Когда де Мариньи умолк, старый мистер Филлипс заговорил резким, пронзительным голосом: – О странствиях Рэндольфа Картера мы можем ведать лишь то, что является нам в сновидениях. Я посещал многие диковинные места во сне и слышал немало странных и значимых вещей в Ультаре, что за рекой Скай. Похоже, пергамент не требовался, ибо Картер, несомненно, вновь проник в мир своих детских грез и ныне правит как монарх в Илек-Ваде.

Мистер Аспинуолл приобрел еще более багровый вид, когда, брызжа слюной, выпалил: – Неужели никто не заставит замолчать этого старого маразматика? Мы по горло сыты этими лунатическими бреднями. Наша задача – разделить имущество, и пора наконец перейти к делу!

Впервые заговорил Свами Чандрапутра своим странно чуждым голосом: – Господа, в этом деле сокрыто больше, нежели вы полагаете. Мистеру Аспинуоллу не следует пренебрежительно относиться к свидетельствам снов. Мистер Филлипс видит не всё – возможно, оттого, что грезил недостаточно глубоко. Я сам видел много снов; мы в Индии всегда предавались этому – точно так же, как, по-видимому, поступали и все из рода Картеров. Вы же, мистер Аспинуолл, будучи родственником по материнской линии, разумеется, не Картер. Мои собственные видения и некоторые иные источники сведений поведали мне многое из того, что вам всё еще представляется туманным. Например: Рэндольф Картер действительно позабыл этот пергамент – в ту пору он не владел его тайной, – и всё же ему было бы лучше, если бы он вспомнил о нем и взял с собой. Видите ли, мне стало известно почти всё о том, что произошло с Картером после того, как он оставил свой автомобиль с серебряным ключом в кармане на закате того седьмого октября – четыре года назад.

Аспинуолл издал громкое фырканье, полное презрения, но остальные слушатели выпрямились в креслах с живейшим интересом. Дым от треножников сделался гуще, и безумное тиканье тех гробовидных часов, казалось, сложилось в причудливые ритмы – словно точки и тире некоего чуждого, неразрешимого телеграфного послания из бездн космоса. Индиец откинулся на спинку кресла, наполовину прикрыл веки и продолжил свою речь тем самым натужным, но безупречно идиоматичным голосом – и перед мысленным взором собравшихся начала медленно проступать картина того, что на самом деле произошло с Рэндольфом Картером.

II

Холмы за Аркхэмом исполнены причудливой магии – быть может, того самого естества, что старый чернокнижник Эдмунд Картер призвал из глубин небес и извлек из хтонических крипт нижнего мира, когда бежал в эти края из Салема в 1692 году. Едва Рэндольф Картер вновь оказался среди них, он осознал: он стоит у самого порога одних из тех врат, что были пробиты немногими дерзновенными, проклятыми душами сквозь титанические преграды, отделяющие наш мир от внешнего абсолюта. Здесь, ощущал он – и именно в этот день года, – он сумеет успешно воплотить в жизнь то откровение, которое месяцами ранее расшифровал, изучая арабески потускневшего и невообразимо древнего серебряного ключа. Отныне он постиг, каким именно образом надлежит вращать его, как должно удерживать его против заходящего солнца и какие литургические слоги следует изречь в пустоту при девятом и последнем повороте. В месте, столь близком к средоточию темной полярности и наведенным вратам, ключ не мог не исполнить свою изначальную функцию. Несомненно, в эту ночь он обретет покой в утраченном детстве, по которому не переставал тосковать.

Он покинул автомобиль и, сжимая ключ в кармане, двинулся вверх – всё глубже и глубже в тенистое средоточие этой гнетущей, населенной призраками местности с её извилистыми тропами, заросшими лозой каменными оградами, черными лесами, кривыми заброшенными садами, пустующими фермами с зияющими провалами окон и безымянными руинами. В час заката, когда далекие шпили Кингспорта вспыхнули в багряном зареве, он извлек ключ и совершил предписанные движения и речения. Лишь позднее он осознал, с какой неотвратимой быстротой обряд возымел действие.