Система удвоения (СИ), стр. 53

С солнечными панелями всё оказалось ещё проще: кроме множества технических сложностей и проблем с обслуживанием, у них оказалось ещё и довольно жёсткое физическое ограничение: площадь. Солнечная электростанция занимает огромные площади. А территория Европы конечна. И самое дорогое, что в Европе есть — это земля.

То есть, и «солнечный» потенциал ограничен — не может бесконечно расти.

И это, ещё не говоря о технических сложностях с преодолениями пиков и спадов потребления энергии, которые не совпадают с пиками и спадами выработки её. А также, с поддержанием установленной частоты электрического тока в сетях — то есть, громадные проблемы с диспетчеризацией энергосетей.

В общем, тупик и кризис.

Франция (хоть и часть Европы, но своё мнение по вопросу, в своё время, у неё имелось) сделала ставку на атомную генерацию. Они, в кратчайшие сроки, стоит отдать им должное, построили у себя 57 реакторов на 18-ти площадках, общей установленной мощностью на 61–63 гигаватта. И это, в принципе, практически полностью закрыло все их потребности. Идеальный вариант! Казалось. Оказалось, что казалось.

Проблема крылась в топливе: урановых месторождений на территории Франции нет. А всё развитие происходило за счёт их «криптоколоний» в Габоне, Нигере, Мали и ЦАР, где и происходила основная добыча.

Всё было круто… пока контроль Франции в этом регионе сохранялся. А потом… всё: нет контроля — нет урана.

Япония так же, сделала свою ставку на атом. Построила множество АЭС, развернула мощности по обогащению, наладила договора по поставкам сырья… А потом произошло землетрясение, цунами, «Фукусима»… и их развитие остановилось. Точнее, было жёстко остановлено «старшими партнёрами», которым принадлежали все их атомные технологии.

Но, надо сказать, что японцы продвинулись дальше, относительно французов. Они попытались научиться добывать уран из морской воды. И у них даже что-то уже получается. Правда, пока только на уровне исследовательских разработок, а не промышленного производства, но — факт на лицо, продвинулись.

Россия… является предметом чистой и незамутнённой зависти: у них и уран свой, и нефть своя, и газ свой, и рек — залейся, и территории такие, что об экономии пространства ещё лет двести думать не придётся. А ещё, у них атомные технологии свои, и они не ограничены никакими «соглашениями 123». Могут свободно заниматься любыми разработками и исследованиями в области атома.

Результат: практически уже замкнули «атомный цикл», научились почти полностью перерабатывать всё облучённое топливо, полностью демонтировать и деактивировать старые, выводимые из строя энергоблоки, ставят на поток выпуск малых модульных реакторов, об освоении которых, ещё только мечтает весь остальной мир…

Китай… набрал всего и со всего мира. И всё это помножил на свой масштаб. В результате, у них и реакторов полно, и ВИЭ целые поля, и гидро осваивается… и углеводородов сжигается невменяемое количество. У них там всё сразу. И проблемы тоже — все сразу.

Южной Корее, выгоднее всего, конечно, было бы максимально плотно работать с Россией. Это решило бы сразу все энергетические проблемы полуострова: Россия близко, у неё есть на продажу нефть с самым коротким транспортным плечом, такой же газ, у Кореи есть верфи и танкерный флот, в том числе СПГ-газовозы, способные ходить к Ямалу, у России есть уран и технологии переработки отработанного ядерного топлива, есть свои мощности по обогащению, есть серийный проект малого модульного реактора. У Кореи есть технологии чипов, технологии производства компьютерной памяти, и ещё очень много того, что очень нужно России. Сотрудничество было бы весьма продуктивным, но… вмешивается политика.

Так что, Корее остаётся только продолжать лавировать и мучительно искать свой собственный вариант решения той, всеобщей, стоящей перед миром проблемы.

И, кое-что, у KAERI, по этому вопросу уже есть. Точнее, много чего, конечно, но мне больше всего запомнилось, и сильнее всего зацепило: технология добычи урана из морской воды. Своя, не японская.

Она, такая технология, стоит признать, у многих есть: и у Японии, и у Кореи, и у России, и у Китая. Но, не так важно, что есть у других — важно, что можем и есть у нас.

И, в отличие от технологии лазерного обогащения, эта технология под действие «соглашения 123» не подпадает. То есть, её официально можно двигать и развивать, в неё можно вкладывать…

Собственно, для чего меня сюда и пригласили.

По итогам, открыв ещё один специальный счёт в Банке развития Кореи, я перевёл на него двадцать миллиардов, предназначенных для финансирования этого института в целом, и ещё десять миллиардов на эту технологию в частности.

Глава 24

Ну, из KAERI я тоже не пустым ушёл. Не зря же тащил с собой Ли Вон Джуна и в этот институт тоже? Здесь мой гешефт был значительно скромней, чем в KHNP, но, всё-таки, тоже не малый: долгосрочный договор с KET о поставках оборудования. А ещё, договор о сотрудничестве — и это меня радовало больше. Ведь, тут уже речь шла не о деньгах, а о мозгах! Какое может быть сотрудничество у института, занимающегося энергетикой, и компании, которая занимается производством силового электрооборудования и всевозможных разъёмов-коннекторов? Конечно же, в проектировании и тестировании нового оборудования!

Как именно, какой точный юридический механизм будет выработан для оформления данной договорённости, меня уже не особенно сильно интересовало — это дела профессионалов, пусть об этом у профильных директоров KET голова болит. Для меня, как владельца-инвестора, главное было, что само принципиальное соглашение с директором института было достигнуто. А мелочи и детали, они уже как-нибудь сами смогут обсудить, решить и согласовать.

Из KAERI, мы отправились в штаб-квартиру KET. Там Вон Джун созвал срочное заседание совета директоров, чтобы объявить высшему руководству компании о заключенных договорах, и тех перспективах, которые, в связи с этим, открываются.

А, пока мы с ним сидели в конференц-зале, в ожидании того момента, как все директора соберутся, я решил-таки, наконец, озадачить Вон Джуна тем, что уже давно в себе вынашивал. То, о чём мне этот мир напомнил в прошедшую пятницу, в вестибюле «Самсунга».

И это не было связано с покушением на мою жизнь — меня это уже не пугало: привык как-то за две жизни, что кто-то на меня постоянно охотится. К тому, что само моё существование мешает кому-то спать и жить спокойно.

Это было связано с тем трупом, вместе с которым, я ехал в той злополучной карете скорой помощи: «квароса» — смерть от переработки. То, о чём мне забывать не следовало. То, с чем мне хотелось бороться с первого же дня, как я стал осознавать себя в этом мире. То, что уже стало чуть ли не визитной карточкой Южной Кореи.

Корпоративные правила и корпоративная культура бесконечных переработок. Меня она не устраивала. Мне она не нравилась. Меня она просто выбешивала!

И теперь, когда, наконец, я стал-таки полноправным хозяином своей собственной корпорации, да ещё и таким, что совершенно не ограничен зависимостью от извлечения прибыли, у меня появилась реальная возможность на что-то повлиять по-настоящему. И это много для меня значило. Поэтому, руководство KET ждали тяжёлые времена.

И первым я решил «обрадовать» Ли Вон Джуна, как председателя совета директоров.

— Господин Ли, — обратился я к нему.

— Слушаю вас, господин Ким? — обернулся он ко мне, оторвавшись от чтения своих бумаг.

— Сегодня я распорядился погасить полностью все кредиты, займы и долги, когда-либо накопленные KET, — начал я. — Так же, инициировал процедуру досрочного погашения всех выпусков облигаций самой компании, всех её дочерних структур, и процедуру делистинга компании с биржи.

— Вот как? — замер Вон Джун, пытаясь осознать всё то, что я только что сказал.

— Всё равно, у нас сейчас недостаточный процент фри-флоат акций, чтобы соответствовать правилам для публичных компаний, которые предъявляет регулятор. Выпускать в продажу те, которые есть у меня, я не собираюсь. Вы, ваш отец, и ваши партнёры из Японии, как я понимаю, тоже?