Система удвоения (СИ), стр. 23

Дальше шёл вопрос самого правительства. Я дал указание Юну найти ещё человека, который займётся политикой: поиском подходов к политикам и политическим партиям. Ведь, им же нужны деньги? На предвыборные компании, на проведение массовых мероприятий, на какие-то политические проекты… не могут быть не нужны! А мне бы не помешали благодарные лично мне люди на ключевых постах государственной машины.

Опять же: я прекрасно понимаю, что и эта задача с наскоку не решается. Что она требует времени, аккуратности, вложений, и не гарантирует положительного результата. К тому же, несёт в себе риски, связанные с тем, что тот кандидат, на которого я сделаю ставку, может и не выиграть, а его конкурент затаит на меня обиду. Но, если политикой не заниматься самому, то она займётся тобой, и, так либо иначе, а играть в эту игру придётся. Так что, надо бы начать хоть с чего-то.

Пусть этот человечек начнёт прощупывать и искать подходы, ходы-выходы, а уж потом подключусь уже я сам. Пусть, хотя бы начнёт. А там посмотрим. Подозреваю, что очень скоро, уже ко мне самому очередь из политиков, желающих моей поддержки, выстроится, но… Пусть начнёт.

Под эту задачку бюджетик я выделил заметно скромнее: всего каких-то сто миллионов. Думаю, на приветственные подарки и представительские расходы, пока хватит.

Пустой спортивный зал без окон. Тишина. Я даже свет выключил.

Я сижу в позе полу-лотоса, на гимнастическом «кубике», который, на самом деле, «кирпичик». Глаза полуприкрыты. Впереди, в метре передо мной стоит прямо на полу толстая парафиновая свечка. Её фитиль зажжён. В зале нет окон. Закрыты двери. Отключены кондиционеры. Нет ни малейшего движения воздуха, кроме моего дыхания, поэтому маленький красный огонёк горит ровно и плавно. Его пламя практически неподвижно и устремлено своим острым кончиком вертикально вверх. Оно кажется статичным, замершим, заледеневшим и даже искусственным, холодным. Настолько, что создаётся обманчивое впечатление того, что оно просто нарисовано, и его нет.

Я сижу и пытаюсь его почувствовать. Пытаюсь ощутить свою связь с ним.

Это не просто. В памяти всплывают резкие, как вспышки, болезненные, как удар плетью, образы.

Образ: вылетающий на маленькую площадь маленького сквера с полуразбитым фонтаном на полной скорости вылетает полный бешенный бензовоз. Его встречает ударом меча, посылающим тонкий острый вертикальный земляной вал, уверенный широкоплечий человек. Земляно-каменно-асфальтовый таран сталкивается с кабиной бензовоза, врезается в неё… а в следующий момент, вся цистерна взрывается разом, и всю площадь накрывает колоссальный огненно-пламенный вал. Даже не вал, а настоящее огненное одеяло — такое же плотное, толстое, давящее. Боль, удар по ушам. Удар по телу. Единственное, что успеваю, это нырнуть в воду фонтана, ещё как-то сохранившуюся, не успевшую вытечь сквозь трещины в бортике…

Огонёк свечи колыхнулся.

Новая вспышка — новый образ. Теперь, того, как в спальню, испаряя полстены, влетает живой человекообразный факел ревущего пламени и заливает беспощадным огнём всю комнату. И меня, и ту, что лежит в постели со мной. Заливает огнём, который в считанные мгновения обжигает, обугливает, испепеляет всё в этой комнате. Всё и всех. И её, и меня. Волевой покров выдерживает не дольше одного удара сердца. Потом лопается, как плёнка мыльного пузыря, и накатывает всепоглощающая, ослепляющая боль…

Огонёк свечи передо мной снова дёргается, беспокоиться и начинает тихо-тихо потрескивать.

Другой образ, другая вспышка-воспоминание: зима, заснеженный двор, лавка возле обледеневшей набережной замёрзшего канала. Тёмное небо над головой. Свет жёлтых фонарей. Или жёлтый свет фонарей? Тишина. С неба спускается всё тот же живой человек-факел. Бесшумно подлетает ко мне. Вокруг его ног тут же протаивает в снегу и ледяной корке большое пятно. Сначала мокрое, но очень быстро высыхает.

А потом опять: ревущее пламя, несущееся в лицо. Лопающийся «покров», испаряющаяся с кожи защитная водяная плёнка, боль, ожоги, обугливание, пепел…

Огонёк свечи беспричинно начинает гореть немного ярче, словно бы в материале свечи встретилась какая-то неоднородность, какая-то примесь более горючего, но менее очищенного вещества, из-за чего все эти щелчки и колебания пламени.

Другой образ: огромные огненные крылья за спиной. Водяно-огненные. То есть, начинаются, идут от спины струи воды, переплетающиеся и складывающиеся в большие «ангельские» крылья, а дальше, на кончиках этих водяных крыльев горючий газ, вырывающийся из воды под давлением, рождаемый этой водой. Пылающий множеством огромных ярких факелов газ… Пламя образует из этих отдельных язычков и струек новые крылья, которые уже в десятки раз больше тех, водяных, что остаются внизу. Восторг! Внимание тысяч людей. Восторг в их глазах. Восторг в душе…

Огонёк свечи становится ещё ярче, нервней и беспокойней. Он уже давно не горит ровно, а дёргается, словно пляшет или бесится. Свечка потрескивает и «плюётся».

Новый образ: горный массив, рукотворное длиннющее ущелье в этом массиве, ровное, как стрела, уходящее назад, до горизонта и за горизонт. Пение, мой голос, сотрясающий ударами эха, воздух в этом ущелье. Воздетые вверх руки. Пик торжественности слов и голоса… и взрыв. Вся каменная стена впереди, размером с гору, разом, с грохотом и короткой вспышкой утрачивает твёрдость и начинает течь, словно вода…

Огонёк свечи уже просто беснуется на своём фитиле, то вспыхивая и чуть не удваиваясь в размерах, то опадая и грозясь вовсе загаснуть. И, кажется, что даже тянется ко мне, словно бы кто-то дует с противоположной от меня стороны в мою сторону — какой-нибудь неучтённый сквознячок.

Новая вспышка-образ: пылающее море огня. Невероятно яркое, невероятно мощное, невозможной для земли температуры, настолько высокой, что под ним горит камень. Даже не плавится, а полностью выгорает, до газа, до пепла… пепла, который уносится ввысь и куда-то далеко воздушной тягой и ветром, кажущимся разумным.

Всё это море огня опускается сверху вниз, сжигая целую гору под собой. Оно накрывает, оно давит, оно опускается всё ниже и ниже… стараясь приблизиться к моему, заваленному и обездвиженному под этой горой телу…

Огонёк свечи уже напоминает огонь газовой пропановой горелки, настолько он беспокойный, длинный и тянется в моём направлении, словно бы желает коснуться, погладить или обжечь.

Новый образ: то же самое место, но теперь это уже не гора, а немыслимо огромный колодец на месте горы, невозможно широкий, со стенами, уходящими на километры вверх, с ровным, словно отполированным дном. Стоим напротив друг друга я, и высокий широкоплечий мужчина, опустивший руку на меч. А в меня, прямо в голову, с неба бьют молнии. Одна за одной, одна за одной. Грохота уже неслышно, так как все уже оглушены этими молниями — их слишком много, бьют слишком часто, чтобы этот неумолчный рокот мог бы быть разобран на отдельные удары. Эти молнии буквально вбивают в землю. Они жалят, жгут, обугливают, испепеляют.

Их так много, что они сливаются в один устойчивый плазменно-дуговой разряд. Тело уже ничего не чувствует, так как… нет уже тела! Есть этот разряд. Есть плазма. Я — плазма! Плазма — это огонь. Белая плазма — белый огонь. Я — Огонь!!..

Глаза мои распахиваются и с неверием смотрят на вновь выровнявшийся язычок пламени свечи, который стал… белым.

Маленький язычок успокоившегося белого пламени. Настолько яркого и горячего, что свечка, никак на такое не рассчитанная, сгорает, тает, размягчается и плывёт прямо на глазах, превращаясь сначала во что-то бесформенное, а после и вовсе — в лужицу растаявшего воска. Фитилёк, оставшийся без поддержки, падает в эту лужу, захлёбывается, и огонёк гаснет, резко погрузив ранее освещённый, словно бы ярчайшей лампой, этим огнём, зал в полную темноту…

И я сижу в этой темноте, ослепший и оглохший, с дрожащими руками и бешено колотящимся сердцем, веря и не веря своим глазам. Пытаясь понять, показалось мне это всё, или нет? Было ли плодом моего разыгравшегося воображения, или реально: в этом мире, этой реальности проявилось то самое Белое Пламя Императора?..