Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 7

Потом обошли место боя.

Собирали, что осталось. Целые татарские стрелы для Ивы. Пару болтов. Ива нашла свой лук, вмёрзший в наст у сосны. Тетива была цела.

Больше всего повезло Ратмиру. Он нашёл коней. От кромки леса уходили на север две цепочки следов, и он прошёл по ним с полверсты. Кони стояли в осиннике, в низине, и объедали кору. Это были двое их заводных на одном поводу. На одном был вьюк. Ратмир развязал и увидел свёрнутый шатёр.

— «Вот и крыша, — подумал он. — Спасибо тебе, Господи, за коней. И за шатёр», — вспомнив про ночное сражение с волками, он ещё раз поймал себя на мысли, что это Бог их спас.

Выезжать решили сразу, не дожидаясь вечера. Коней было три на четверых. Гордей сидеть в седле не мог, пару раз проваливался в беспамятство. Ратмир посадил его на Барса позади Ивы, потому что Барс один мог выдержать двоих, и привязал ремнём к ней, за пояс. Сам ехал на одном заводном, Светозар на втором.

Шли вниз по реке. Татары ушли на юг, к Астрахани, а войско Шуйского шло с юга, навстречу. Если повезёт, след татар пересечётся с войском, и тогда их можно перехватить, пока те не ушли в свои степи. Если не повезёт, они хотя бы доведут войско до следа.

Ехали шагом.

Ива молчала первый час. Потом заговорила со Светозаром.

— Трус.

Светозар не ответил.

— Ты бросил его. Дима бился один. Ты слышал? Один!

— Боярин приказал.

— Приказал! Тебе приказали, ты и побежал! А если бы ты остался, если бы стрелял…

— Меня бы убили. И тебя.

— Пусть бы убили!

Светозар ехал и молчал, только желваки ходили.

Так продолжалось, пока не встали дать коням роздых. Ива то умолкала, то начинала снова, и с каждым разом слова у неё были злее.

На привале Ратмир отвёл Иву за коней.

— Слушай меня, — сказал он. — Ты дура упрямая, коза бодливая. Ты чего добиваешься?

Ива вскинула подбородок. Таких слов она в свой адрес от Ратмира не ожидала. Но быстро собралась, начала отвечать.

— Он бросил…

— Он приказ выполнил. Дмитрий Григорьевич ему приказал тебя спасти. Он и спас. Ты живая стоишь, глазами хлопаешь. Дмитрий бы этого хотел. Ты поняла? Он хотел, чтобы ты жива осталась, больше ничего. Парень это сделал. А ты его кнутом.

— Он меня в челюсть…

— И правильно. Ты бы обратно к брату побежала, и тебя бы там срубили. Или чего хуже бы сделали! И была бы ты у татар. Этого хочешь?

Ива открыла рот, намёк на насилие она поняла. Дурой она не была. Однако со злостью она совладать не могла.

— Нет… — сказала она еле слышно.

— То-то. Ступай и Светозару чтоб слова плохого больше не слышал.

Она постояла, потом пошла.

Утром тронулись дальше. Ратмир ехал и думал о Дмитрии.

— «Дай Бог, чтобы Шуйский был близко, — подумал он. — Дай Бог догнать».

Часа через два небо с юга затянуло. Ветер бил в лицо, и с ним прилетел колючий снег.

Ратмир сплюнул, поняв, что скоро начнётся.

— К берегу! — крикнул он. — Живо!

Успели. Загнали коней в лощину под правый берег, где ветер шёл поверху. Шатёр ставить было некогда. Расстелили полотнище на снег, завели коней в кучу, а сами легли под полог, укрывшись им сверху и привалив края сёдлами.

Через полчаса снаружи ничего не было видно.

Буран бил в полотнище. Гордея положили в середине, между Ратмиром и Ивой, его било дрожью. Ратмир накрыл его своим тулупом. Светозар лежал с краю и держал полотнище, чтобы не сорвало.

— Как думаешь долго будет буран? — спросила Ива.

— Сколько Бог даст, — с нескрываемым раздражением ответил Ратмир.

— «Замело, — подумал Ратмир. — След весь замело».

Глава 3

Ближе к обеду за мной пришли двое в стёганые халатах, вооруженные копьями. Один показал на дверь, второй зашёл мне за спину, и я понял, что под руки в этот раз брать не будут. И моё мировоззрение нарисовало этот акт, как нечто вроде уважительного отношения.

Меня повели по коридорам, лестница виляла то вверх, то вниз, разумеется, это не могло хорошо сказаться на моей ране на бедре, и я шёл, придерживаясь ладонью за стену. Стражники, идущие позади, при этом не подгоняли меня.

Вскоре я оказался у резной двери, перед которой стояли ещё двое воинов.

Когда меня ввели, я увидел комнату примерно в четыре раза меньше вчерашнего зала. Шагов пятнадцать в длину, десять в ширину. Ковры лежали в два слоя, а ближе к окну поверх них лежал красный ковёр с мелким узором. В стенах темнели ниши, в каждой стоял медный светильник, и ни один в это время суток не горел, ведь свет шёл из окна.

— «Домашняя», — решил я. Скорее всего в этой комнате жил хан.

Скорее на автомате я пересчитал воинов. По двое у боковых стен, один у окна, спиной к свету. Ещё двое, которые меня привели, встали сзади. Также я увидел Нурбану. Она стояла у дальнего столба, сложив руки на животе, и не поднимала глаз. И седьмым был хан.

Он сидел за низким столом на подушках.

Без шапки он выглядел старше, и седины в бороде оказалось больше, чем я видел вчера. Сапоги он снял и сидел в одних чулках из тонкой шерсти. Человек был у себя дома.

Он посмотрел на меня и повёл ладонью в сторону подушек напротив.

Нурбану шагнула вперёд, обошла стол и встала у хана за спиной.

— Повелитель приглашает тебя разделить с ним трапезу, — тихим голосом пролепетала она.

Я сел. Левую ногу пришлось вытянуть вдоль стола, по-другому она не сгибалась, и я подумал, что со стороны это выглядит нахально. Хан на ногу глянул и промолчал.

Стол был низкий, в локоть высотой, и плотно заставлен. Два серебряных кубка с тёмным вином. Медное блюдо с бараниной, кусками, с поджаристой корочкой. Белый крошащийся сыр на деревянной доске. Лук, зелень, тонкие лепёшки, редька. В двух чашках изюм и курага. А ближе к хану, на отдельном блюде, лежали тёмно-красные гранаты с подсохшей коркой, штук пять.

Я на них засмотрелся.

Апрель, лёд на реке, а на столе гранаты. А значит, их привезли с персидского берега Каспия. Насколько я знал, их снимают по осени, и в сухом прохладном месте они лежат до весны. В Москве за такой плод давали серебром. Наверное, хан хотел, чтобы я заметил. Он проследил за моим взглядом и улыбнулся.

Нурбану стояла за его спиной. За один стол с повелителем она садиться не собиралась. Её место за спиной, где её слышно и не видно.

Хан взял гранат, разломил его пополам о край блюда и протянул мне половину.

Я взял. Зёрна сидели плотно и сок сразу пошёл по пальцам. Первое зерно было кислым, второе же сладким, а потом язык перестал их различать, и осталось только это — кислое и сладкое вместе, с косточками, которые я не знал куда девать, и в итоге проглотил. Тринадцать лет я не ел граната. Сок тёк по бороде, и я вытер её рукавом нового халата.

Хан смотрел и, кажется, был доволен.

Потом я ел всё подряд. Баранину, пока горячая, сыр с лепёшкой, редьку, курагу. Потом взял кубок и отпил.

— «Мусульманин, — отметил я, — а пьёт».

Впрочем, ханы Джучиева рода пили всегда, и муллы им на это указывали редко.

Хан же ел медленно.

Отламывал кусок мяса, жевал, запивал вином, брал зёрнышко граната, снова жевал. Иногда закрывал глаза. Я доел и сидел, а он продолжал есть. Прошло, наверное, полчаса. Я разглядывал резьбу на столбах и думал о том, что ему это удовольствие доставляет не меньше самой еды. Пусть пленник посидит и подождёт.

Наконец он вытер пальцы о поданный Нурбану платок, откинулся на подушку и посмотрел на меня. Усмехнулся одним углом рта, как вчера. Потом повёл рукой назад, не глядя, и Нурбану опустилась на ковёр чуть позади него, заняв место рядом с правой рукой.

Он заговорил и Нурбану переводила с лёгкой задержкой.

— Честно признаться, великий хан был сильно удивлён, когда ему принесли вести о твоём пленении. А видя тебя перед собой, — она чуть запнулась, подбирая слова, — хан удивлён тем, как молодо ты выглядишь. Хану говорили, что ты был когда-то сыном простого десятника, а потом резко возвысился. И в летописях нашли, что род твой, хоть и захудалый, а знатного корня.