Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 36

— Арина будет Строгановой. Этот вопрос не обсуждается.

Мария помолчала и вздохнула.

— Ну, я нечто подобное предполагала. Поэтому про Варлаама и упомянула. Как ты с ним сговоришься, и какую епитимью он тебе назначит, не моё дело.

Возок катил. Дуняша из своего угла покосилась на меня. Я и так знал, что она думает: то же, что через неделю скажет вся Москва.

А я сидел и повторял про себя имя. Арина Дмитриевна. Выговаривалось легко.

Я знал, что Ратмир, едва я полез в возок, отдал моего мерина дружиннику и ускакал назад строить сотни, а войско встало там, где его застала весть. Возок шёл шагом, и до своих мы добрались через час с лишним.

Я вылез из возка размять спину и дальше поехал верхом, рядом с дверцей. Ещё издали стало слышно, что войско о гостях уже знает, — над дорогой стоял крик сотников.

Показалось поле, чуть левее от дороги, и на нём курмышские уже строились по сотням. Московские подходили позже и становились левее, правее… там крика было больше, десятники бегали вдоль рядов и ругались. Ратмир сидел на коне впереди всех с непокрытой головой и глядел на дорогу. Обоз съехал на обочину. Табун отогнали к перелеску, там же за табуном сбился в кучу полон под охраной двух десятков воинов.

Возок остановился у края поля. Я вышел первым и подал руку, Мария Борисовна вышла, и сотни замолчали.

Я видел, как она посмотрела на это поле. Три тысячи конных в запылённых одеждах, и лица у них за полгода выдубило до цвета сапог. Над московскими сотнями повис стяг, и ветер его не трогал.

Воислав подвёл к возку телегу из обоза, пустую, и Мария поднялась на неё. Тогда её стало видно всему полю.

— ВОИНЫ РУССКИЕ, — громко произнесла она. — Я Великая княгиня Мария Борисовна, и я приехала к вам от Великого князя Ивана Ивановича, вашего правителя. Он молод и остался в Москве, как ему и положено, а я не утерпела. Я хотела первой увидеть людей, которые сделали то, чего никто не сделал за двести с лишним лет.

Она помолчала.

— Большой Орды больше нет. В Сарае сидит князь Пётр, и благодаря вам всем Великий хан поцеловал крест Москве. Дань, которую наши деды возили, в степь больше не поедет. ЭТО СДЕЛАЛИ ВЫ! Я знаю, чего это стоило… — над полем стояла тишина. — Но я приехала сказать и о другом. Весной ваш воевода попал в руки врага. Его взяли обманом и в Хаджи-Тархане держали в цепях. Многие войска на вашем месте пошли бы домой. Дома ждут, на дворе лето и покос. А вы повернули назад! Вот это я называю братским духом, а по-другому РУССКИМ. Я скажу о нём сыну и Думе, а летописцы запишут, как ВЫ НЕ БРОСИЛИ СВОЕГО ВОЕВОДУ!

Я сидел в седле и не знал, куда девать глаза. Ива смотрела на Марию снизу вверх, приоткрыв рот, и такого лица я у сестры не видел ни разу, а Ратмир опустил голову, и уши у него покраснели.

— И последнее, — сказала Мария чуть тише. — Не все вернулись. И… я говорила это воинам, что вернулись раньше, и повторяю об этом вам. Многие легли в степи и под Сараем. Их вдовам Москва даст, что положено, это я обещаю. А вы помяните их сегодня. Пусть им будет спокойно в земле. А вам кланяется Москва!

Она поклонилась полю. В пояс, как кланяется княгиня, и держала поклон долго.

Воины с поля ответили. Сначала курмышские, потом московские, и крик покатился по сотням и ушёл к перелеску, где заржали кони. Кто-то поднял саблю, за ним подняли все. Ива вдруг закричала тоже, тонко, и смутилась, попавшись мне на глаза.

Я смотрел на своих людей и думал, что речь была правильной и все присутствующие заслужили каждое слово.

В тот день мы больше никуда не поехали.

Воислав ещё до речи сказал, что из Москвы к вечеру придёт обоз, и Мария велела становиться лагерем у ближайшего ручья. Правда, полон погнали дальше, в Москву, под охраной двух московских сотен из свиты Великой княгини.

Лагерь же ставили, как ставили всегда. Сотни разошлись по полю, кони к ручью, шатры с телег, костры по десяткам. Для Марии Борисовны Ближняя сотня поставила большой шатёр на пригорке, с её возком у входа. В большом шатре за столами садилось человек сорок.

Обоз пришёл, когда солнце уже садилось за перелесок. Бочки с пивом и мёдом, несколько бочонков с вином для знати, говяжьи и бараньи туши, хлеб в мешках.

У шатра сколотили столы на козлах. Для княгини и старших поставили лавки, остальным хватало сёдел и земли. Бочки выкатили к каждой сотне и выбили днища, а черпаком служил чей-то шлем. Мясо рубили прямо на возах и несли к кострам, и над полем поднялись дымы от котлов. Раздачу вёл Ратмир по сотням, от сотников к десятникам. Каждому десятку шёл свой кусок мяса и своя мера, и каждый получал ровно столько, сколько соседний. К ночи я заметил, что трезвые дозоры он всё же выставил и сменял их каждые два часа.

Ещё через час на поле стали раздаваться песни. Курмышские тянули свои, с Суры, московские своё, и там, где сотни стояли рядом, песни мешались. У ручья вытоптали круг, и там боролись на поясах, а крик зрителей доходил до шатра, и там приходилось повышать голос.

В шатре Мария сидела во главе стола, по правую руку я, по левую Ива. Дальше Воислав, Ратмир, сотники, а за ними бояре из свиты Марии, человек десять, молодые, которых она взяла с собой для почёта. Они сидели в конце стола, пили вино и разглядывали курмышских сотников так, будто те свалились с луны.

Первой встала Мария. Пила за победу над Большой Ордой, за тех, кто её добыл, и чарку подняла к полю, в сторону костров, потому что те, кто её добыл, сидели там. Вторую она подняла за меня. Назвала воеводой Великого князя, который взял Сарай и вернулся из ханского плена, и я встал и низко поклонился ей. За павших пили стоя и молча…

Потом настал мой черёд.

— За русских воинов, — сказал я, — что отстояли честь отцов и дедов.

Сотники тут же закричали. Я выпил до дна. Ставленый мёд ударил в голову сразу… все-таки плен сильно подточил мои силы.

Потом была обязательная чарка за Москву и Великого князя Ивана Ивановича… к слову, её поднял Воислав, и её выпили, как положено, до дна.

Со второй моей было сложнее.

Про нас с Марией в Москве знала каждая собака. Говорить княгине лишнее при сорока людях воеводе всё равно не полагалось. Я поднял чарку и посмотрел на неё.

— За Великую княгиню Марию Борисовну, — сказал я, — которая правит Москвой, пока Великий князь растёт, и которая сегодня выехала за два перехода, чтобы встретить войско. Я такого не помню ни за одним князем.

Это было правдой, и это можно было говорить при людях. Мария чуть наклонила голову, и в глазах у неё мелькнуло то, что я видел в возке, а под столом она наступила мне на ногу. Бояре в конце стола переглянулись, но выпили.

Дальше пир пошёл сам.

Вторую смену мяса внесли с костров, к ней подали горячий хлеб из московского обоза.

Беда пришла с конца стола, оттуда, где сидели молодые бояре.

Их было двое, и я узнал, как их звали, только потом. Рыжий Никифор Плещеев и чернявый тощий Гаврила Сабуров лет двадцати пяти. Они сидели рядом… и сначала они говорили негромко, потом громче, и под конец их слышал весь шатёр.

— Ты мне, Гаврила, не указывай, где сидеть! Мой дед при Василии Васильевиче в Думе сидел выше твоего деда на две скамьи!

— Твой дед в Думе сидел, потому что иначе его бы в сенях забыли! А мой дед…

— Ты, Сабуров, с Великой княгиней за одним столом третий раз, а я тридцатый!

— Так ты и постарше, тебе и к краю ближе!

Из-за скамей и дедов в Москве дрались всерьёз. При Марии Борисовне, в лагере, который только что вернулся из-под Сарая, это звучало по-детски, и я чуть не засмеялся. Воислав привстал. Мария подняла бровь, но ничего не сказала.

Сабуров ударил первым, кулаком в ухо, и Плещеев рухнул с лавки, но тут же поднялся и пошёл на него. Они сцепились.

Ратмир сидел ближе всех, встал, шагнул и взял Плещеева за плечо, чтобы оттащить. Такие свары он разнимал сотню раз, в Курмыше и на стройках, в два движения.