Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 35

На третий день от Переяславля жара свалила двоих из полона, старуху и мальчишку лет десяти. Тепловой удар: кожа сухая и горячая, оба бредят и не потеют. С таким не шутят, от этого умирают. Я велел положить обоих в тень под телегу, облить водой с головы до ног и обмахивать, а поить подсоленной водой, мелкими глотками, только когда придут в себя, иначе захлебнутся. Мальчишка очнулся через час и тут же попросил есть, старуха пришла в себя к вечеру. После этого полон на переходах шёл с мокрыми тряпками на головах, а Ратмир ставил привал по моему слову каждые два часа.

По вечерам у костра Нурбану учила меня турецким словам. За неделю я выучил десятка два, и половина из них оказалась ругательствами, потому что их я запоминал лучше.

Инна ехала в телеге с лекарским добром и каждый вечер приходила ко мне с мазью. Разговор у нас шёл о спине, и только о ней. Больше мы не флиртовали друг с другом.

До Коломны дошли на шестой день. Переправлялись через Оку на паромах и лодках, которые наместник собрал по всему посаду, и переправа заняла полтора дня. Овцы, как и на Дону, идти в воду не хотели. Ратмир стоял на берегу и считал телеги, а я сидел на коломенском берегу и в первый раз за полгода думал о доме.

От Коломны до Москвы оставалось ещё дней шесть. В Переяславле я считал всю дорогу в восемь-десять дней и ошибся, с полоном и отарой обоз полз медленнее, чем я думал.

На четвёртый день от Коломны, когда до Москвы оставалось два перехода, дозор Ратмира вернулся раньше срока. Дозорный, подъехал к нам так, что конь под ним встал на дыбы.

— Боярин, навстречу идут. Сотен пять, конные. Под стягом.

— Чьим?

— Московским. И возок с ними, крытый.

Я посмотрел на Ратмира, он на меня, и мы оба всё поняли.

Пять сотен под великокняжеским стягом, всадник с копьём поражает змея, и крытый возок посередине. Иван Иванович в возке бы не поехал. Ему четырнадцать, он сидел бы в седле, впереди, и Воислав бы с ним не сладил. В возке ехала Мария Борисовна.

— «Пять сотен, и два перехода от Москвы, — подумал я. — Встречать воевод так не ездят. Не утерпела».

— Ратмир, — сказал я. — Два десятка со мной. Остальные идут, как шли.

Мы поскакали вперёд.

Их я увидел через четверть часа, на спуске к ручью. Пять сотен на дороге смотрелись внушительно, и Ближнюю сотню я узнал по кирасам. Стяг шёл впереди, возок за ним, и по бокам возка ехали двое с пищалями поперёк седла.

Воислава я узнал за сотню шагов, и он тоже меня узнал, потому что пустил коня вскачь раньше, чем я успел поднять руку. Мы съехались посреди дороги, сровняли коней и обнялись, не слезая с сёдел. Он хлопнул меня по спине, туда, где рубцы, и я зашипел, а он отпустил и посмотрел.

— Худой ты, боярин.

— Хан на еде экономил.

— Это да, — сказал он и ещё раз хлопнул, уже легче. — Фёдор нас всех знатно перепугал. — И добавил. — Пойдём. Она ждёт.

Он развернул коня, и мы поехали к возку.

Сам возок остановился, сотня встала вокруг, и дверца распахнулась, когда я только взялся за луку. Мария Борисовна вышла сама, без руки слуги, в дорожном летнике и убрусе, и пошла ко мне через дорогу. Я слез, поклонился в пояс, и в пояснице меня снова перекосило, но я устоял. А потом она обняла меня, крепко, при Ближней сотне и при моих курмышских, у которых разом открылись рты, и я почувствовал, как у неё дрожат руки.

Это длилось секунды три. Потом она отступила на шаг, и лицо у неё стало другим.

— Боярин Дмитрий Григорьевич, — сказала она громко, чтобы слышали сотни. — Москва и Великий князь ждали тебя. Я рада видеть, что верный воевода возвращается с победой и что Большая Орда больше не встанет над Русью. За это тебе честь и слава от Великого князя и от всей земли.

Сотни ответили криком. Курмышские подхватили, и над дорогой стало шумно. Я поклонился ещё раз, уже легче.

— «Завтра об этом будет судачить вся Москва, — подумал я. — А через месяц и Литва».

— Я хочу послушать о твоих делах, боярин, — сказала она. — Садись ко мне. Дорога длинная.

Я кивнул.

Ратмир взял моего мерина за повод, и я полез в возок. Внутри было полутемно, пахло кожей и мятой, и на дальней лавке сидела Дуняша. Она посмотрела на меня, потом в окошко и сложила руки на коленях. Лавки были под коврами, в углу стоял короб с подушками, и я подумал, что в таком возке от Москвы досюда день пути, если гнать, и что Мария Борисовна гнала.

Мария села рядом. Дверца закрылась, возок качнулся и пошёл.

И тут же она оказалась у меня на коленях.

Она целовала меня жадно, обеими руками держала за голову, и я на миг забыл про Дуняшу и про пять сотен за окном. Потом она отстранилась, и глаза у неё были мокрые.

— Господи, — сказала она. — Как же я перепугалась! И за каким чёртом ты поехал к Якову и Василисе? Гад такой! Так напугал. Ни одной юбки пропустить не можешь.

Я посмотрел на Дуняшу. Дуняша смотрела в окошко так, будто за ним происходило что-то очень важное.

— Не обращай внимания, — сказала Мария. И тут же возмутилась. — И почему ты опять на другую женщину смотришь? Я тут сижу, у тебя на коленях, а он на Дуняшу!

— Маш…

— Молчи. — Она провела ладонью по моим рёбрам через кафтан и поджала губы. — Щепка. Одни кости. — Она снова посмотрела на меня, и в глазах у неё было что-то ещё, кроме слёз. — Ты вообще-то ОЧЕНЬ сильно виноват.

— В чём?

Она ударила меня кулачком в грудь. Кулачок был маленький, зато удар вышел от души.

— Вот гад такой! С тобой одни проблемы!

— Да что такое-то?

Мария нахмурилась и посмотрела мне прямо в глаза.

— Олена позавчера родила дочь.

Глава 14

— В смысле родила? — сказать, что я удивился, ничего не сказать.

Мария стукнула меня кулачком по плечу, уже не сильно.

— Родила дочь! И назвала Ариной.

— А-а… как Олена? — заторможенно спросил я.

Мария нахмурилась и ударила снова, чуть крепче прежнего.

— Какой же ты чёрствый, — сказала она. — И за что мне это? Я ждала тебя, глаз не смыкала, волновалась, а ты со мной говоришь о другой бабе! — она шумно выдохнула. — Дима, ты вообще меня слышишь? У тебя три дочери от трёх разных женщин! Как я, по-твоему, буду за тебя замуж выходить?

На миг я поймал взгляд Дуняши. Она тут же отвернулась и больше не шевелилась, и даже дышала, кажется, через раз.

Я же головой был уже не здесь.

Роды были позавчера. Два дня, значит. Если было кровотечение, оно бы уже себя проявило, а горячка, если ей быть, начинается на третий-четвёртый день. Кто принимал? Инна ехала рядом со мной, стало быть, Федор… или кто-то из учениц Инны.

Заодно я посчитал… я ушёл в ноябре. Девять месяцев назад был конец октября, последние дни перед походом…

Я ушёл на войну, а о дочери узнал в возке за два перехода от Москвы, от другой женщины, и узнал последним. Я закрыл глаза и открыл.

— Маш, это ты себя слышишь? Ты на меня вывалила, что у меня родилась дочь, о которой я ни слухом, ни духом, и думаешь, что я сейчас могу думать о чём-то другом?

Мария серьёзно посмотрела на меня и выдохнула.

— Ладно, твоя правда. И к слову, о том, что ты в плену был, я велела Фёдору не сообщать. Только твой отец правду знал, и только он.

Я посмотрел на Марию.

— Спасибо.

Про себя я всё понял сразу. Скинуть до срока от такой вести недолго, и Мария, которая сама рожала четырежды, знала это не хуже любого лекаря. Она берегла ребёнка, а заодно и Олену, как бы о ней ни говорила.

— Пожалуйста, — буркнула она.

Она погладила меня по волосам, встала с моих колен и села напротив. Возок качало, и она держалась за лавку.

— Всю прелесть долгожданной встречи, — сказала она, — упоминаниями своей Олены испортил.

— Ну, прости.

— Бог простит, — проворчала она и махнула рукой. — С Варлаамом сам объясняться будешь. И как записывать в книгу, тоже думай.