Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 22

Федоров. Лекарь Фёдор, муж кастильянки. Он ушёл с Дмитрием в ноябре. Если он здесь, значит, войско близко, и Дмитрий с ним… или Дмитрий послал его вперёд.

— Пусть войдёт.

Ощера собрал роспись и вышел боком, не дожидаясь, пока ему скажут. Вошёл Воислав.

Он поклонился, как кланялся всегда, выпрямился, и Мария посмотрела ему в глаза.

— Говори, — сказала она.

— Боярин Строганов попал в засаду.

Услышав это, она вся подобралась.

— Неизвестно, жив он или мёртв, — продолжал Воислав. — Его тела не нашли среди павших.

— Как это произошло?

Голос у неё остался ровным. Зато глаза… Воислав выдержал этот взгляд, но ему это стоило усилия.

— Лучше об этом расскажет дворянин Федоров. Он оттуда. Я только с его слов.

— Зови.

Фёдор вошёл и чуть не задел плечом косяк. Три недели выбили из него все силы. Он был весь в грязи, кафтан в разводах. Было видно, что он не из неуважения заявился в таком виде, а потому что спешил. Он поклонился низко, до пола, и держался за поясницу, когда выпрямлялся.

Мария встала.

Она сама вышла из-за стола и протянула руку, и Фёдор вложил в неё письмо. Лист был свёрнут и перетянут шнуром, на шнуре висела печать. Её она узнала сразу. Печать князя Шуйского.

— Где князь?

— После Нижнего я поскакал вперёд, Великая княгиня. Князь Алексей ведёт войско домой. По льду шли, пока лёд держал, потом по распутице. Будут недели через две, если дороги пустят.

Мария сломала печать и развернула лист.

Читала она быстро, а в некоторых местах возвращалась и читала снова.

«…а в дне пути ниже Казани, на льду Итиля, у правого берега, где лес и обрыв, вышли на него татарове числом до двух сотен. Стрелами били с обрыва, а после лавою с берега. Курмышские, что шли с боярином, полегли, а сотник его Ратмир подобран живым. Боярин Дмитрий Григорьевич прикрывал отход сестры своей Ивы, и видели его раненым в плечо и в ногу, а тела его среди павших не обрели…»

«…головы павших татарове отсекли и на пики подняли вдоль берега, и мы их сняли и погребли по чину…»

«…а в Казани, у наместника Якова Васильевича, сыскали повариху, крещёную татарку Гульнару, вдову лет тридцати, и та повинилась, что рыботорговец Юнус обольстил её, и она на одну ночь вынесла ему из ларца печать наместникову. По той печати и писано было письмо подложное о жаре Василисы, жены Якова, коим боярина Дмитрия из Сарая выманили. Повариху допросили и повесили, а Юнуса не сыскали…»

«…вестей о боярине покуда нет. А по сведению моему, князь Ярослав Андреевич и князь Пётр подняли войско в Сарае и пошли на Хаджи-Тархан…»

Мария дочитала до подписи и сложила лист.

Потом села за стол, на своё место, и положила письмо перед собой, печатью вверх.

— Садись, — сказала она Фёдору.

Он сел на край лавки.

— Что ты видел сам?

— В засаде я не был, Великая княгиня. Я шёл с войском князя, дня на четыре позади. Увидел, когда они к нам вышли.

— Кто вернулся?

— Ива и Ратмир. С ними двое курмышских, Светозар и Гордей, раненый.

— Что Ива рассказала?

— Что в него попала стрела, в левое плечо, выше лопатки. И что ногу ему рассекли саблей, когда он уже спешился. Левое бедро. Она видела, как он стоял на одной ноге и рубился, пока они уходили.

— Крови было много?

Фёдор посмотрел на неё. Он был лекарь и понимал, о чём она спрашивает.

— Если саблей по бедру, Великая княгиня, то много. Но если бы задело большую жилу, он бы погиб. — И тут же добавил: — Вот только тогда бы татары его тело не забрали. Мёртвого никто не повёз бы, ему отрубили бы голову, как остальным, и поставили на пику. А его головы на берегу не было. Я их всех лично осмотрел.

Мария ничего не ответила. Пальцы у неё лежали на печати, и она давила на воск, пока он не хрустнул.

Она тяжело вздохнула, и как могла проявила терпение и такт.

— А жена твоя? — спросила Мария.

— Инна поехала обратно с курмышскими, — сказал Фёдор. — Сказала, что боярину лекарь понадобится, когда его найдут. Я не смог её отговорить. Да и если бы не приказ князя Шуйского, сам бы отправился за боярином.

Мария чуть повела углом рта. Кастильянку она помнила.

— Есть ли у тебя письмо для Григория Осиповича? — спросила она. — И для Олены?

Фёдор напрягся. Это было видно по тому, как он выпрямился на лавке.

— Есть, Великая княгиня. Два. Князь велел передать в руки.

— Отцу сказать надо, — сказала Мария. — Он должен знать. — Она сделала паузу. — А Олене пока правду знать нельзя.

— Великая княгиня, могу ли я знать — почему? У меня приказ, и…

— Потому что она в тягости.

Фёдор молчал.

— Я хоть и косвенно, но повинна в том, что Алёна с ребёнком погибла, — продолжала Мария, глядя на него прямо. — Убийцы шли от моего имени. И если у меня есть возможность уберечь дитя Дмитрия, я так и сделаю.

Он думал недолго.

— Олена не узнает о Дмитрии, — сказал он. — Однако… — он замялся. — Как сделать так, чтобы Григорий Осипович не дал ей понять, что случилась беда?

— ВОИСЛАВ!

Дверь открылась сразу. Воислав стоял за ней, он никуда и не уходил.

— Да, Великая княгиня.

— Отправь гонца в Александрийск. Передай мою волю Григорию Осиповичу: я хочу его видеть. Здесь, в Москве. — Она посмотрела на него серьёзно. — И пошли того, кто ещё не знает о Дмитрии.

— Будет сделано.

Мария помолчала и сказала уже тише, глядя в окно, где капало.

— Дмитрий ушёл в ноябре… значит, Олена сейчас на шестом или седьмом месяце. Тяжело будет так долго скрывать от неё правду.

Она сказала это себе, и мужчины у двери промолчали, потому что отвечать здесь было нечего.

Потом она посмотрела на обоих.

— Оставьте меня. Я хочу побыть одна.

Они поклонились и вышли. Дверь закрылась.

Мария потянулась к кувшину.

Рука тряслась. Она налила воды в ковш, и вода пошла через край на стол, на тверскую грамоту, и пятно расползлось по строчкам, которые она утром разбирала с Ощерой. Она подняла ковш, зубы стукнули о край, и она выпила, не чувствуя вкуса.

Не помогло.

Слёзы пошли сами, и она ничего не могла с ними сделать. Она сидела за столом и плакала. Потом закрыла лицо руками и разрыдалась уже в голос, и хорошо, что дверь была толстая.

Глава 9

Утром казнили Айдара.

Народ потянулся к яме, когда солнце ещё только оторвалось от степи. Я вышел из шатра с палкой. Ива шла рядом, на полшага позади. Руку для опоры она не предлагала, потому что вчера я на неё за это рявкнул.

Оглянулся на курмышских, что стояли в кирасах ближе всех, плотным строем, остальные были в карауле или при табунах. Нижегородцы стояли за ними под своим красным стягом. Московские держались левее, толпой, без строя. Татары Хасана подошли последними. Они встали отдельно, правее всех. Их было много. Они молчали и смотрели мрачно, и между ними и нижегородцами осталась полоса голой земли шагов в двадцать, на которую никто не ступал.

Эшафот сделали из телеги. Обычной обозной, в пару лошадей, с которой сняли борта. Лошадей выпрягли, оглобли подпёрли, чтобы не качалась, а на доски положили дубовую колоду. Скорее всего, на ней ещё вчера рубили баранов для котлов.

Яма была рядом, в пяти шагах от колеса. Айдар копал её вчера до самой темноты, а потом ещё при факелах. Глубина получилась в рост, края ровные, земля горкой с одной стороны. В колодке копать неудобно, и он справился лучше, чем я ожидал.

— Ведут, — сказал Ярослав, встав рядом.

Айдара вели двое. Колодка из двух жердей сидела на шее, руки были связаны спереди, и левая кисть с тремя сломанными пальцами распухла и посинела до запястья. Шёл он сам, хоть и хромал. И к слову… увидев его, злости на него меньше не стало.

У телеги с него сняли колодку. Потом он посмотрел на татар Хасана и что-то сказал им. Громко, на всю толпу.