Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 12

— «Дня три, — прикинул я, когда меня в очередной раз опустили и я сидел на полу, привалившись к скамье. — Три дня такой работы, и я начну говорить. Сперва полуправду, а через день всё, что они захотят».

Парень присел рядом.

— Будешь лить пушки?

Я мотнул головой.

И, пока он поднимался за верёвкой, в голове у меня всплыли неприятные воспоминания.

Сколько раз я сам причинял подобные страдания людям? Много…

— «Вот тебе и вернулось», — подумал я.

Жизнь и правда шла по кругу и мне прилетело бумерангом.

Но тут же, лёжа на кирпичном полу с обожжённым боком, я начал оправдываться. Перед кем, не знаю, но начал. Все они были моими врагами. Астраханцы ими стали по собственному выбору.

— Будешь лить пушки? — снова раздался осточертевший голос

Я мотнул головой, и верёвка пошла вверх.

В яму меня сбросили буквально, как мешок с картошкой.

— «Вот бы сейчас картошки с селёдочкой!» — пронеслась у меня мысль. Конечно я понимал, что чтобы добыть картофель надо переплыть океан. И мне хотелось верить, что я успею в этой жизни вкусить эти плоды.

Я даже не заметил, как наверху откинули дверь и как захлопнули. Помню, что лежал лицом в солому и что стемнело.

Потом наверху что-то стукнуло.

Я решил, что снова похлёбка, и не пошевелился. Но дверь открыли как-то тихо и вниз спустили лестницу.

По лестнице сошла женщина.

Браслетов на ней не было, и без их звона я узнал её не сразу.

— Я же говорила, что ты окажешься здесь, — узнал я по голосу Нурбану.

Она стояла надо мной с глиняной лампой в руке и смотрела на меня сверху вниз. Ни кроткой наложницы, ни ханской толмачки. Женщина лет тридцати, с чёрными бровями, и в лице у неё было что-то, чего я раньше не замечал. Усталость, наверное.

За ней спустилась вторая, прижимая к себе лохань. Светлые волосы под платком, глаза в пол. Русская, что омывала меня в первый раз.

— Здравствуй, боярин, — тихо сказала она.

Я хотел ответить и понял, что горло не слушается. Просто кивнул.

Они поставили лохань рядом, и Нурбану поставила лампу на выступ в стене. Потом сказала девушке два слова по-татарски, и та стала отмачивать мне спину.

Вода была тёплая. Тряпка ложилась на рубцы, лежала, и её снимали вместе с соломой и с присохшей коркой. Я стискивал зубы и дышал носом.

Потом пошли травы.

Первую я узнал по запаху. Крепкий отвар ромашки с шалфеем, им девушка обмывала спину после воды. Вяжет, снимает воспаление, для рассечённой кожи лучшего тут не найти. Затем на рубцы легли широкие гладкие листья, и я нащупал один пальцем. Подорожник. Отдельно, на ожоги, пошла густая мазь на бараньем жиру, и в ней я почуял тысячелистник. А в самом конце Нурбану достала из-за пояса чёрный смолистый комок в тряпице, размяла в пальцах и приложила к плечу, к открытой ране выше лопатки.

— Мумиё, — сказала она, поймав мой взгляд. — Персидское, из-за гор.

Я знал его. В моё время его продавали в аптеках, и я относился к нему без большого доверия. Здесь, в этой яме, оно было лучше всего, что у меня могло быть.

— «Толково», — оценил я.

Я заговорил. Мне уже дали сделать пару глотков, и голос немного вернулся.

— Что с Сеид-Махмудом?

Нурбану выжимала тряпку, поэтому ответила не сразу.

— Убит Касимом.

— Почему?

— Хан стал задумываться, не отпустить ли тебя. — Она сказала это ровно. — Сойтись с Москвой. Подружиться. Оттянуть войну, сколько получится. Карачи, услышав это решили, что хан состарился.

— Сеид-Махмуд был мудрым, — сказал я.

— Да, — ответила она. — Он был хорошим.

Больше она о нём ничего не сказала, и я не спросил. Девушка в этот момент вела тряпкой по боку и задела край ожога. Я зашипел.

— Прости, — выдохнула она и отдёрнула руку.

— Дай, лучше я, — сказала Нурбану и забрала у неё тряпку.

У неё руки были твёрже. Она прошла по ожогу так, что я почти не почувствовал, и перешла на бедро. Шов она рассматривала долго, при лампе, и нижний стежок тронула пальцем.

— Зачем ты мне помогаешь? — спросил я. — Касим велел?

— Нет.

— Тогда кто?

— Никто, — она подняла на меня глаза. — По своей волей пришла. Никто мне не приказывал, и никто не знает, кроме нас двоих и того, кто стоит наверху.

— И зачем тебе это?

Она помолчала. Отжала тряпку, повесила её на край лохани.

— Я уже стара, — сказала она.

Я посмотрел на неё. С этим я был не согласен и, наверное, это было видно, потому что она чуть повела углом рта. Тридцать лет, светлая кожа, чёрные брови. Гарем её не состарил. Что бы там ни было, кормили её хорошо и работой не гнули.

— Стара для Касима, — пояснила она. — Он попрал обычай и выгнал из гарема меня и ещё семерых. Оставил самых молодых. Так не делают. Женщин отца берегут или отдают за мурз, но не выставляют за дверь, как собак.

— Сколько же их было у Сеид-Махмуда?

— Больше тридцати. Жёны и наложницы.

Я покачал головой. Тридцать женщин… у меня были, Мария и Олена, и с этими двумя я не знал, как быть. А тут тридцать, и мужик спокойно правил городом. Обычаи здесь другие, это я понимал. И всё же одна часть меня позавидовала, а другая пожала плечами.

— Хорошо, — сказал я. — Из гарема тебя выгнали. Ты теперь кто?

— Прислуга.

— И чего ты хочешь от меня?

Нурбану поправила платок. Девушка за её спиной замерла с тряпкой в руках.

— Мы поможем тебе бежать, — сказала Нурбану. — А ты заберёшь меня к себе.

Я криво усмехнулся.

У Нурбану и русской служанки не было веса. Если их поймают, обеих закопают живьём, а меня вернут на скамью, и старик с палкой начнёт сначала. Только теперь ему разрешат делать то, чего вчера не разрешали.

Отдаваться в такие руки было опасно. Я это знал.

Но я лежал на дне ямы, и другого выбора у меня не было.

— Как ты это себе представляешь? — спросил я.

Вместо ответа Нурбану достала из-за пояса сосуд.

Небольшой глиняный кувшинчик с горлышком, заткнутым воском.

— Что это?

— Питьё. Маковое молоко, корень мандрагоры. Немного семени белены. На вине, как делают персидские лекари, когда человеку надо уснуть так, чтобы его не разбудили. От него дыхание становится редким, а сердце бьётся тихо. Тот, кто не знает, примет тебя за мёртвого.

Я ненадолго задумался.

Каждое из названного ингредиента по отдельности я знал. Все вместе они делали одно и то же. Заснуть от такого можно легко… а вот проснуться сложнее. Если перса, который это смешивал, чуть подвела рука, моё сердце остановится.

— Это может убить, — сказал я. — Не понарошку, а по-настоящему.

Она не удивилась. Видимо, знала.

— Тогда выбирай, — сказала она. — Либо ты пьёшь это, либо тебя скоро сделают хадымом. Так у османов зовут евнухов.

Я не сразу понял. Потом понял и почувствовал, как по животу пошёл холод, куда сильнее, чем от земли.

— С чего ты взяла?

— Я слышала, — сказала русская девушка.

Она сказала это так тихо, что я едва разобрал. Нурбану обернулась к ней, кивнула и договорила за неё.

— Её зовут Кериса. Так её здесь называют. Она носит вино на пиры и стоит у стены, и её никто не видит. Сегодня Касим пировал с карачи. Ему рассказали, что ты делишь постель с Великой княгиней Московской. Он смеялся. Сказал, что после его плена ты сможешь делить постель только с мужчинами.

Я сплюнул на солому.

Слухи о Марии дошли и сюда. За тысячу вёрст, степью и с купеческими обозами, и теперь о них шутил восемнадцатилетний отцеубийца в шапке не по размеру.

Я посмотрел на сосуд ещё раз и взял его у Нурбану.

— Какой план? — спросил я. И, помолчав, показал глазами наверх. — А стража? Не расскажет о вашем визите?

— Нет, — ответила Нурбану. — Стражник любит Керису и бежит с нами. Он уже отпросился на завтра, сказав главному, что у него заболел отец. И он едет ему помочь.

В этот момент Кериса опустила голову ниже, и я увидел, что уши у неё стали красными.