Рассвет русского царства. Книга 17 (СИ), стр. 11

Меня подняли так, что носки ещё касались пола и раненое левое плечо отозвалось резкой болью.

Старик что-то сказал. Парень отпустил верёвку на ладонь, и я встал на всю стопу, но он тут же снова потянул. И снова отпустил.

Это повторяли.

А я всё это время молчал. Нет… звуки я, конечно, издавал. Но о том, что меня сломали, речи не было. По крайней мере пока.

Потом меня опустили, и я упал на пол, потому что стоять не мог. Плечи горели изнутри, и руки за спиной я перестал ощущать. Парень взял меня за ноги и поставил их в колодку. Стопы легли в вырезы, сверху положили вторую доску и затянули верёвкой, так что ступни торчали наружу подошвами вверх.

Это была фалака (палки по пяткам).

Старик поднялся с табурета. Взял из угла палку, обычную, ивовую, толщиной в палец, и первым ударом попробовал, как она ложится.

Удар по подошве штука особенная. Стопа вся в нервах, кожа там толстая, но под ней сразу кости и сухожилия, и удар по своду отдаётся выше колена. Первые пять я вытерпел молча. На десятом у меня свело икры. Где-то к тридцати я перестал понимать, бьют по левой или по правой, потому что обе ноги горели одним огнём до самого паха.

— «Кости не сломает, — думал я, пока мог думать. — Он бьёт вполсилы. Ему велели не калечить».

Раз в десять ударов останавливался, щупал мне ступню большим пальцем, проверял, не лопнула ли кожа, и продолжал. Раз он приложил два пальца мне к шее и посчитал.

— «Лекарь, мать твою», — подумал я.

— Будэшь лить пушки? — спросил он. И я отрицательно покачал головой.

Он кивнул и фалаку сняли, а меня перевернули на живот на скамье. Камча легла на спину, и вот тут я закричал в первый раз.

Боль здесь была другой. Камча рвёт кожу, и после третьего удара спина стала мокрая, а на пятом парень плеснул на неё из ведра. Вода была солёная. Как та, которой я сам промывал бедро в юрте у Тимербека. Солёная вода на открытых рубцах жжёт так, что тело выгибается само.

Я кричал и матерился, а старик пережидал и продолжал.

— Будэшь лить пушки? — спросил он, и я послал его на три советских буквы. Слово это он не знал, но смысл, что я не согласен сотрудничать, понял.

Лекарской частью головы я отмечал. Кожа рассечена, но не глубоко, мышцы целы. Раны на бедре и плече они обходят. Даже штаны не тронули.

Потом старик подошёл к жаровне и взял прут.

Он поднёс его к моим рёбрам справа, не касаясь, на палец от кожи, и держал. Жар шёл волной. Волоски на боку сгорели сразу, я почувствовал этот запах, и кожа стала краснеть.

Потом он коснулся, на одно мгновение, ниже соска, чуть сбоку.

— Аааа, — закричал я.

Дальше плохо помню. Помню, как снова висел на кольце, и правое плечо теперь болело не тише левого. Помню солёную воду, в лицо и на спину. Помню, как повторял «Господи», и это была молитва не о спасении. Я просил об одном, чтобы свет в глазах погас. Чтобы отпустило хоть на минуту.

Сколько прошло времени, я не знал. Судя по углям в жаровне, которые прогорели дважды, часа три или четыре.

Наконец-то свет погас, когда меня снова подвесили. Носки оторвались от пола, потолок с кольцом поплыл, и дальше стало темно.

Проснулся я от холода.

Я лежал на земле… а потом пришла боль, и вот тут я закрыл глаза и снова отключился. Но моё забытье продлилось недолго.

Огляделся и понял, что я лежу на боку в яме. Стены земляные, глубиной сажени две. Сверху яму закрывала дощатая дверь, и в щели между досками сочился лунный свет. На дне солома, гнилая и мокрая.

Я начал с головы и пошёл вниз, как учили.

Ухо — разбито. Плечи… Вот здесь было хуже всего. Обе руки висели, и поднять их я не мог. Связки растянуты, капсулы обоих суставов надорваны, скорее всего, и любое движение отдавало в шею. Вывиха нет… с трудом я нащупал правой ладонью левое плечо, суставная головка на месте. Рана выше лопатки раскрылась, и мне казалось, что по спине течёт кровь.

Спина. Рубцы от камчи, штук десять или двенадцать, крест-накрест. Присохли к соломе и, когда я повернулся, солома отдёрнулась вместе с корочкой.

Бок. Два ожога, оба вздулись пузырями. Первый с грецкий орех, второй меньше. Кожа вокруг красная и горячая.

Стопы. Я попробовал пошевелить пальцами и не смог понять, шевелятся они или нет. Ступни отекли так, что стали похожи на подушки. Кровь и лимфа собрались в мягких тканях, и пока отёк не спадёт, ходить я не смогу. Дня три, а то и больше.

Потом приступил к осмотру бедра. Я дотянулся до него обеими руками, потому что одна не поднималась, а вторая не сгибалась, и пощупал. Стежки держали. Только нижний, с зазором, теперь сочился сильнее и, судя по тому, что я нащупал, край разошёлся ещё на палец.

— «Жить буду, — подвёл я итог. — Вопрос — зачем?»

Ответ был простой. Мёртвый я им был не нужен. А значит ещё можно побороться.

Я лежал и ждал утра, потому что делать было больше нечего. Спал урывками. Каждый раз, когда засыпал, тело съезжало, рубцы на спине задевали солому, и я просыпался от боли.

Утром дверь наверху откинули, и на верёвке спустили кувшин.

Вода… я сделал один глоток, и он показался мне лучшим, что я пил за всю жизнь. Но у неё было ещё одно предназначение, хотя пить хотелось так, что сводило скулы. Но если я выпью всё, раны останутся как есть, с землёй и с гнилой соломой в них, и через два дня спина начнёт гноиться. А гнойная спина в этой яме означала конец.

Я лил на спину. Через плечо, на ощупь, и вода стекала по рубцам вниз. Потом на бок, на ожоги. Потом промыл бедро вокруг шва, и остаток вылил на ступни, которые от воды даже не почувствовали холода.

Кувшин я поставил у стены.

К вечеру пришли двое.

Дверь откинули, и они спустились по верёвочной лестнице, которую скинули сверху. Оба с копьями. Один нёс миску, от который шёл пар. Другой встал надо мной и спросил по-русски.

— Готов служить хану Касиму?

— Нет.

Он кивнул, как будто иного ответа и не ждал. Потом взял у второго миску и вылил мне на голову.

Похлёбка была горячей, пшённой, на бараньем жиру, и он специально лил не на лицо, а на макушку, чтобы стекало по спине, по рубцам. Я дёрнулся на него. Сам не знаю, на что рассчитывал с такими ногами и с такими руками.

Он отступил на шаг и ударил древком копья, поперёк груди. Второй добавил по спине. Потом меня пинали, оба, по животу и по бокам, обходя бедро и плечо. Я свернулся и прикрыл голову руками.

Наконец-то избиение прекратилось, и они ушли.

Я слизал с ладони пшено. И честно, стыдиться этого я не собирался.

Утром меня вытащили из ямы двое стражников, потому что сам по лестнице я подняться не мог.

Меня вели в пыточную. Старик сидел на том же табурете. Жаровня горела. Только парней сегодня было трое, и третий заговорил со мной, пока с меня стягивали то, что осталось от штанов.

— Будешь лить пушки? — спросил он.

Я мотнул головой.

Меня подвесили. Плечи, не отдохнувшие за ночь, отозвались сразу, и на этот раз я закричал ещё до того, как носки оторвались от пола.

— Будешь лить пушки?

Опустили. Подняли.

— Будешь лить пушки?

Он спрашивал и каждый раз, когда я мотал головой, старик что-то делал, и я снова кричал.

Сегодня они работали по-другому. Фалаку не ставили, стопы после вчерашнего они бы просто разбили. Зато камча легла на бёдра сзади, потом на ягодицы, и соль в ведре жгла сегодня сильнее. Прут из жаровни подносили к пальцам ног, к пяткам, и старик держал его на волос от кожи, пока я не начинал орать, и убирал.

— Будешь лить пушки?

Я мотал головой.

Через час или через два, я уже не знал сколько там у него сгорело углей, я понял, что подхожу к черте.

До слова «да» мне оставалось немного.

У каждого есть свой предел.

Ломаются все. Кто-то в первый час, кто-то через неделю, но ломаются. Вся разница в сроках, и астраханский старик с ивовой палкой это понимал не хуже меня. Он не спешил. Спешить ему было некуда.