Накладная на Тень (СИ), стр. 52

— Грузи давай, — скомандовала она. — У меня кольцо по графику.

Грузить не пришлось. Фина вышла из-за меня, подхватила две коробки из-под «Рондо», шагнула в салон и исчезла. Через секунду вернулась за следующими. Я не успел даже предложить помощь. Шесть коробок переехали в трамвай меньше чем за три минуты, и когда я наконец поднялся на подножку, они уже стояли у кабины в идеальный параллелепипед. Надписи «Рондо» смотрели вперёд, по ходу движения, все до единой. Фина ещё раз обошла их, поправила верхнюю на полсантиметра и успокоенно опустила руки.

Тётя Люба посмотрела на это и уважительно поцокала языком.

— Твоя? — спросила она меня.

— Стажёрка.

— Хорошая стажёрка. У меня Таня на кольце так огурцы в банки укладывает. Ни одного кривого. — Она оглядела коробки, потом меня, и лицо у неё стало хитрым, как у продавщицы на рынке, которая сейчас тебе скажет, что последний кабачок отдаёт за полцены. — Слушай сюда, Крот. Денег мне за этот рейс не надо.

— А чего надо?

— Пообещай абонемент. — Она подняла палец. — Одна пачка в неделю. Мне лично. Чтобы я этим паразитам на подстанции так в диспетчерскую свистела, чтоб у них чайники вскипали без розетки. Платить за абонемент буду исправно.

Жаба-бухгалтер у меня внутри быстро прикинула. Одна пачка в неделю, это пятьдесят две пачки в год, это сколько-то там по сорок пять тысяч, и это…

— Договорились, — сказал я раньше, чем жаба успела дойти до итога.

Лера покосилась на меня с интересом. Я сделал вид, что не заметил. Тётя Люба вернула голос пятнадцатилетней давности, то есть её голос, и пообещала бесплатный рейс через половину Изнанки. Звучит неплохо.

Я вернулся в зал, сел на корточки возле стопки накладных и снова открыл в Терминале итоговый заказ. Две тысячи триста сорок семь штук.

Я смотрел на эту цифру, и на душе заскреблись кошки. Потому что где-то в переданных Клубу ордерах, в самом конце списка, висела та строчка. Нечитаемая, с нулями и единицами, от которой кололо затылок.

«ДЛЯ ОВЦЫ, ЧТОБЫ ПОЗВАЛА».

Я поднял глаза. Фина стояла у ночного окошка и смотрела на трамвай так, как дети смотрят на новогоднюю ёлку в витрине. Немая. Сколько я её знал, она не сказала ни одного слова. Мычала, кивала, иногда плакала. И всё.

Я попробовал додумать мысль до конца, и она мне не понравилась ни с одной стороны. Если Пастух получит конфету и сам обретёт голос, то сможет позвать. Её. Через весь район, через стены, через три засова. Или наоборот. Он захочет, чтобы конфету съела она. Чтобы у неё появился голос. Чтобы она откликнулась. Овцы ведь не только идут на зов, они ещё и блеют в ответ, и по этому блеянию их находят в тумане.

Второй вариант был даже хуже первого. Потому что я хотел бы, чтобы Фина когда-нибудь заговорила. Честно хотел. И вот теперь у меня в руках было, может быть, лекарство, и это же лекарство могло стать маячком.

— Ты чего завис? — Лера присела рядом.

— Считаю.

— Ндэ? А чего губу так нервно кусаешь?

Я показал ей экран и ткнул пальцем в последнюю передачу прав.

— Он хотел одну, — сказал я тихо, чтобы Фина не слышала. — Одну штуку. Для овцы.

Лера поняла сразу. Посмотрела на Фину, потом на меня, и её пальцы сами нашли обсидиановый кулон. Он был холодный, но без инея.

— Ты хочешь её убрать, — сказала она. — Из партии.

— Угу, чтобы её никто не получил. Ни Пастух, ни кто-то через Клуб. Одну штуку.

— А если она нужна Фине? Если это вернет ей голос?

— Тогда тем более пусть лежит у нас, а не у него.

Лера помолчала и кивнула. Иногда мне казалось, что мы с ней уже научились договариваться за три фразы о вещах, на которые нормальным людям нужен вечер и бутылка вина.

Я сходил в трамвай, вскрыл верхнюю коробку и вытащил одну конфету. Наугад. Перламутровую, холодную, как снежинка. Сначала хотел зашить в ошейник Коте, у него там плоский кармашек под адресник. Даже подошёл к холодильнику. Котя посмотрел на мою ладонь, прижал уши и зашипел так, будто я ему поднёс огурец. Ладно. Понял. Зам по безопасности отказывается хранить взрывчатку.

Я набрал код на Нижнем ящике. Синеватая подсветка, бутылки кваса, банки с табаком. В самом углу, рядом с пакетом из-под первой партии, я положил её, одну, в пустой спичечный коробок «Гигант» из стола Влада. Закрыл ящик. Проверил замок дважды.

Потом написал Зае.

«Технический брак 0,04%. Заказ отправителя без имени (последняя строка) недоукомплектован по соображениям карантина. Предоплату верните заказчику. Если спросит, где товар, скажите, что его съела проверка качества».

Ответ пришёл через полминуты.

«0.04 это у тебя одна штука из двух тысяч трёхсот?»

«0.0426. Я округлил».

«Ты псих. Хорошо. Вернём. Но если он придёт ко мне за своим, я дам ему твой адрес».

«У меня нет адреса. Я живу в подсобке».

«Вот туда и дам».

Я убрал телефон. Не знаю, почему мне вдруг стало от этого спокойнее.

Тётя Люба дважды звякнула в звонок, коротко и нетерпеливо.

— Крот! Мне маршрут нужен! Я до этой вашей градирни в жизни не ездила. Я туда только во сне попадаю, и то не до конца!

— Я вам сейчас Клуб наберу, они…

— Да что Клуб! — Она махнула рукой. — Клуб тебе скажет, куда подъехать. А как подъехать, никто не скажет. Там гаражи, там промзона, там у прудов чёрт ногу сломит, а у меня вагон двадцать тонн. Мне человек нужен, который тут каждую дырку знает.

Она сунула руку под пульт, пошуршала и вытащила рацию. Здоровую, чёрную, советскую, с антенной, перемотанной синей изолентой, и крутилкой каналов, подписанной от руки.

— Запасная. На общей волне. Ставь у себя и рули.

Я взял рацию. Она была тёплая и тяжёлая, как кирпич. Вернулся в зал, поставил её на прилавок. И сразу понял, что рулить я нихрена не смогу. Я знал дорогу от магазина до университета, до квартиры на Веретейском, до клиники Штерна. Всё. Гаражей Чернопрудова я не знал.

А вот кое-кто другой знал.

Я отодвинул рацию на двадцать сантиметров влево. Ровно к банке с рассолом.

Толик посмотрел на рацию. Пузырь, который у него с самого утра никак не мог вылететь изо рта, наконец сорвался и всплыл.

— Чё, — сказал он недоверчиво. — Мне?

— Тебе, Толик. Ты ж тут каждый гараж знаешь.

— Я? Да я тут… — Он приосанился, насколько вообще может приосаниться голова. — Да я тут за двадцать лет каждую ракушку обоссал, Денчик. Прошу прощения у дамы.

— Дама на связи, к слову, — сказала Лера.

Я зажал тангенту.

— Тёть Люб, приём. У вас штурман.

Рация хрюкнула, щёлкнула, и из неё прорвалось меццо-сопрано.

— Слышу тебя, Крот! Кто штурман?

— Толик.

— Какой Толик?

— Из банки, — сказал Толик сам, громко, басом, в сторону рации, и я снова прижал кнопку. — Любаня! Это Анатолий! Огурцами у Дениса подрабатываю!

Пауза в эфире. Потом смех, раскатистый, оперный.

— Ой, Толик! Ну ты даёшь! Ты ж весной у моего депо в «Козле» сидел!

— Был грех. Ты, Люба, слушай меня внимательно. С кольца не на Литейную, там пусть Промтех подождёт, они ж никуда не денутся, у них пары до вечера. Ты сначала дачи бери, по Садовому проезду.

— Там рельсов нет!

— А ты пой, — сказал Толик убеждённо. — Тебе рельсы сами лягут, я видел.

И она поехала.

Мы слушали минут двадцать. Это было лучше любого радиоспектакля. Тётя Люба пела в эфир, Толик кричал в ответ своим прокуренным басом, и в паузах между ними трещала общая волна: кто-то где-то матерился, кто-то пытался доложить диспетчеру, что на шестнадцатом кто-то поёт «Ой, мороз». А кто-то хрипел странные цифры, не римские и не арабские, и их было лучше не слушать.