Накладная на Тень (СИ), стр. 51

Фина открыла люк. Сама, не дожидаясь моей просьбы, и тут же отступила, освобождая место.

Камера была засыпана серебром.

Каждая конфета, будь то дешёвый «Холодок» или эвкалиптовый «Холлс», стала одинаковой, перламутровой, с тонкой сеткой трещинок. Пахло мятой, морозом и почему-то пыльным бархатом театральной ложи. Лера подцепила одну двумя пальцами, поднесла к уху и долго слушала.

— Звенит, — сказала она. — Тише, чем первые. Но звенит.

— Значит, работает. — Я набрал горсть. Драже были холодными, как снег. — Сколько?

Мы считали минут пять. Точнее, Фина считала, а мы смотрели, как она раскладывает их на столе Влада аккуратными квадратами по сто штук. Квадратов вышло двадцать три. И ещё сорок семь в последнем, неполном, который Фина огорчённо подровняла, чтобы хоть углы были ровными.

Две тысячи триста сорок семь штук.

Жаба-бухгалтер у меня внутри… она просто села на пол, сняла нарукавники и вытерла ими лоб.

— Теперь их надо отвезти, — сказала Лера. — К семи, в Клуб, который за ДК, на тупиковой ветке. Через район, где Промтех с Особняком воюют.

— Угу.

— Денис. У тебя нет машины.

— Машины у меня нет, — согласился я. — Но у меня есть кое-что получше.

— М?

— У меня есть трамвай.

Лера посмотрела на меня как на шизика. И я ее прекрасно понимал. Но лишь улыбнулся и развел руками.

Пока мы ссыпали драже в коробки из-под «Рондо», телефон в кармане завибрировал. Я вышел в коридор, но это был не Директор, как я решил поначалу. Это было сообщение от Заи:

«ТЫ ГДЕ. 06:58 В ТЕХКОРИДОРЕ. ГРУЗ НЕ ЧЕРЕЗ ГЛАВНЫЙ ВХОД».

И сразу второе:

«И ПЕРЕСТАНЬ ЗВОНИТЬ МНЕ С НЕИЗВЕСТНЫХ НОМЕРОВ».

Я не звонил ей с неизвестных номеров, но решил не уточнять.

Номер тёти Любы у меня был. Она сама дала, когда в прошлый раз её линию заклинило на Мёбиусе и ей надо было, чтобы кто-то в шесть утра вовремя сказал ей «вперёд». Записал я её как «Тётя Люба 604», чтобы не перепутать с тётей Любой из бухгалтерии деканата.

Трубку она взяла сразу. И, судя по звуку, держала её где-то на вытянутой руке.

— КРОТ! — пропела она, и динамик захрипел. — ТЫ ЧЕГО НЕ СПИШЬ?

— Тёть Люб, я на смене. Как Вася на шестнадцатом?

— Вася на шестнадцатом поёт «Ой, мороз, мороз» диспетчерской! Таня на кольце запела, ей помехи из проводов как ветром сдуло! Ботаны эти свою гармонику обратно смотали! Крот, мы тебе ведро солёных огурцов сообразим, клянусь!

— Огурцы потом. Тёть Люб, у меня к вам дело. Спецрейс.

Пауза. Трамвай за её спиной звякнул, будто тоже прислушался.

— Спецрейс это как? — спросила она уже тише.

— Это так, что вы трамвай-доставка, а я распределительный склад. Как в старые времена. Мне надо отправить партию тех самых конфет в клуб «Полночь». Это за старым ДК, где ветка кончается.

— Знаю я ту ветку. Туда никто не ездит, там рельсы в градирню упираются.

— Вот туда и надо. К семи.

— То есть я теперь ещё и почтальон.

— Экспедитор, тёть Люб. А Клуб вам за доставку заплатит. Лично. Я договорюсь.

— Чем заплатит?

Я посмотрел на Леру. Лера одними губами сказала: «Без годов жизни».

— Чем попросите, — сказал я. — Это я в договоре пропишу.

Тётя Люба долго молчала. Я слышал, как она дышит, ровно, глубоко, без того страшного хрипа, что был час назад.

— Знаешь, Крот, — сказала она наконец. — Я четвёртый год на этой линии. Меня все гоняют. Ботаны гоняют, туман гоняет, с вывернутыми локтями гоняют. А сегодня я им спела, и они разбежались. Ты мне голос вернул. Не за огурцы же мне тебе спасибо говорить.

— Можно за огурцы. Огурцы я тоже люблю.

— Жди, — сказала тётя Люба и отключилась.

Я вернулся в торговый зал. Мы с Лерой составили коробки у ночного окошка, все шесть. Фина, конечно, выровняла их по линейке, а потом ещё и развернула все надписями «Рондо» в одну сторону. Толик в банке смотрел на это с уважением.

— Слыш, Денчик, — сказал он. — А трамвай-то сюда как подъедет? Тут же рельсов нет. Тут гаражи.

— Ну… — Я открыл рот и закрыл.

Он был прав. Ближайшие пути были за сквером, метров двести. Коробки, конечно, Фина донесёт хоть до МКАДа. Но через сквер, где в пять утра в тумане кто-то бродит, мне её одну отправлять не хотелось.

Тем не менее… откуда-то я знал, что все делаю правильно. Просто в груди поселилась твердая уверенность, которой не было объяснения. И эта уверенность была теплой, как глоток кваса в 3:33.

Лера подошла к окошку и вдруг замерла. Кулон у неё на шее покрылся тонкой коркой инея.

— Денис, — сказала она. — Иди сюда.

Сначала я его почувствовал. Через подошвы кроссовок, через бетон, через линолеум. Пол под ногами мелко задрожал, как бывает в подсобке, когда за минуту до шести поднимается лифт с поставкой. Бутылки пива на стеллаже тоненько зазвенели. Котя спрыгнул с холодильника и забился под прилавок.

Потом я его услышал. Ритмичный, железный, тяжёлый удар, будто где-то в тумане огромным молотом забивали костыли в шпалы. Раз. И ещё раз. И ещё, всё ближе. А между ударами пел женский голос. Меццо-сопрано. Бархатное, густое, королевское.

— Расступи-и-ись!

Я отодвинул заслонку ночного окошка.

Туман над пустырём расходился, как занавес. И прямо через него, через гаражи, через бурьян, через тот самый бордюр, где разбилась сосулька, к Магазину прокладывались рельсы. Сами. Шпала падала из тумана и ложилась на землю, вдавливаясь в неё с глухим чавканьем. На шпалу с лязгом ложились два рельса. Костыли вбивались в дерево по одному, с одного удара, и от каждого удара по стене павильона пробегала дрожь.

Следующая шпала. Следующие рельсы, блестящие, новые, будто из масла, они ложились всё ближе и ближе к моему крыльцу, огибая фонари так аккуратно, будто кто-то измерял расстояние рулеткой.

А в самом конце, там, где туман был ещё густой, горели две круглые жёлтые фары. И пела тётя Люба.

Терминал у меня за спиной звякнул колокольчиком.

[ВНИМАНИЕ: К ТОРГОВОЙ ТОЧКЕ ПРОКЛАДЫВАЕТСЯ ПОДЪЕЗДНОЙ ПУТЬ]

[ЛИНИЯ: № 604]

[ЗАРЕГИСТРИРОВАН ОБЪЕКТ: «ОСТАНОВКА „ПРОДУКТЫ 24“». ПО ТРЕБОВАНИЮ.]

— Денис, — медленно сказала Лера, не отрывая взгляда от рельсов. — Ты понимаешь, что у тебя теперь своя трамвайная остановка?

— Понимаю, — сказал я. И сам удивился тому, как спокойно это прозвучало. — Интересно, за неё аренду брать можно?

Лера закатила глаза.

Последняя шпала легла в метре от крыльца. Рельсы лязгнули о бетон и замерли.

Из тумана, звеня, качаясь, сияя всеми окнами, выплыл трамвай.

Глава 18

Kpi сам себя не закроет

Двери трамвая разъехались с длинным змеиным шипением, и из салона на меня выдохнуло теплом.

Я ожидал чего угодно. Сырости, гари, той кислой вони старой проводки, которой пахнет любой ночной транспорт. А пахло мокрой шерстью, креозотом от шпал и почему-то ландышами. Густо, по-весеннему, будто кто-то разбил в салоне флакон «Красной Москвы» и тут же следом протащил мокрую собаку.

Я заглянул внутрь. Деревянные сиденья, латунные поручни, плафоны под потолком с жёлтыми лампочками. На одном сиденье лежала забытая кем-то варежка. На стекле кабины висела иконка, а под ней маленький вымпел «Ударник коммунистического труда».

— Ландыши, — сказала Лера у меня за плечом. — Откуда ландыши в декабре?

— Это от голоса, — крикнула тётя Люба из кабины. Не крикнула даже, а пропела, и плафоны над нами тоненько звякнули. — Я как петь начала, так весь вагон и зацвёл! Вася на шестнадцатом говорит, у него сирень. Сирень, Крот! В трамвае!

Она высунулась из кабины. Копоть с лица уже стёрла, оранжевый жилет был застёгнут на все кнопки, а шапка сидела ровно, как у генерала на параде. Глаза горели.