Накладная на Тень (СИ), стр. 50

Терминал думал дольше, чем над моей служебкой. Строчки на экране подёргивались, перестраивались, одна моргнула и снова стала красной: «СЕРАЯ СХЕМА». Потом жёлтой. Потом поверх неё налезла другая.

[ВНИМАНИЕ: ПРИ РОЗНИЧНОЙ ПРОДАЖЕ ЕДИНОМУ КОНТРАГЕНТУ БИРЖЕВАЯ КОМИССИЯ ДИРЕКЦИИ НЕ НАЧИСЛЯЕТСЯ]

— Вот где больно, — сказал я Коте. — Плевать ему на схему, он свою комиссию считает.

[ПРИ РОЗНИЧНОЙ ПРОДАЖЕ НАЧИСЛЯЕТСЯ СТАНДАРТНАЯ МАРЖА ТОЧКИ]

— Ну? И какая маржа больше, стандартная или биржевая? — я это ему сразу и вбил.

Терминал ответил не сразу. Он, по-моему, вообще впервые за полтора месяца выглядел так, будто ему стыдно.

[СТАНДАРТНАЯ]

Я набрал «Y» под вопросом «ПОДТВЕРДИТЬ ПРОДАЖУ?», и колокольчик зазвенел короткой трелью. Строчки с Особняком, Промтехом, Штерном и остальными погасли одна за другой, и рядом с каждой появилась сухая пометка «ПЕРЕДАНО КОНТРАГЕНТУ». Последней погасла та, нечитаемая, с нулями и единицами. Мне показалось, что она погасла неохотно, медленнее других. Фина у двери подсобки перестала сжимать край толстовки.

Внизу появилась новая строка:

[ЗАКАЗ № 0001. КЛУБ «ПОЛНОЧЬ». ОБЪЁМ: ВЕСЬ. ОТГРУЗКА: ФИЗИЧЕСКАЯ, ЧЕРЕЗ НОЧНОЕ ОКОШКО ИЛИ ИНОЙ СОГЛАСОВАННЫЙ ЛОТОК.]

[СРОК: 07:00]

— Отлично, — сказал я. — Осталось ерунда. Сделать весь объём.

— Из чего? — Лера показала на ларец. — Там две горсти, Денис. Две.

— Шкатулку не трогаем.

— В смысле шкатулку не трогаем? — Лера вытаращилась на меня. — Тогда из чего⁈

Я пошёл в коридор, мимо моей подсобки и инвентарной с душевой, к серой двери 0-бис. Лера поспешила следом, Фина, не дожидаясь приглашения, пошла за ней, ступая бесшумно, как всегда. Толик крикнул вслед, чтобы мы не забыли про него, если будет что-то интересное, но мы уже были у двери.

Фина набрала код. Её пальцы бегали по хромированным кнопкам, не останавливаясь, и замок щёлкнул на последней. Тёплый воздух ударил в лицо: квас, фиксаж, калёный чугун.

«Вектор-0» урчал. Не стучал, как в первые минуты после запуска, а именно урчал, сыто, утробно, как кот, которому только что дали полбанки паштета. Сквозь кварцевые иллюминаторы переливалось призматическое сияние, розовое, сиреневое, зелёное. Я подошёл к безымянному манометру с красной зоной. Стрелка лежала на упоре.

— Двести восемьдесят процентов, — сказал я. — Сто нам было нужно, чтобы его завести. Остальные сто восемьдесят просто висят. В резерве.

— Ты хочешь сжечь резерв?

— Я хочу его продать. — Я постучал пальцем по стеклу манометра. — Смотри. Элеонора не в ларце. Ларец это обрезки, сувенир на память. Элеонора вся вот тут, в топке. Можно сказать, что там пар, Лер. Чистый пар оперной дивы. А он у нас уходит в трубу, просто чтобы котёл не лопнул.

Лера медленно повернулась к агрегату. Я видел, как у неё в голове щёлкают те же реле, что у меня.

— Ты хочешь пустить остаточную возгонку через камеру, — сказала она.

— Через пустые конфеты. Сколько их влезет.

— Без осколков.

— Без осколков. Сопротивление носителя ноль, сама говорила. Мятное драже работает на выдох. А в паре и так есть всё: и резонанс, и амальгама. Мы его не варим, а скорее проветриваем.

Она открыла рот, чтобы сказать что-то вроде «это безумие», потом закрыла, потом снова открыла.

— Это ведь может сработать, — сказала она с каким-то обиженным изумлением, будто я сжульничал на экзамене и получил пятёрку.

— Дак Вектор советская оборонка же, Лер, или типа того. Тут всё должно работать, иначе бы её не прятали.

Склад обчистили за десять минут. Фина таскала коробки играюче, будто они были пустые, и я понял, что для неё, пожалуй, так и было. «Холодок» весь, четыре блока. Две коробки «Рондо». «Холлс» с эвкалиптом, я его не любил, но выбирать не приходилось. Нашлась ещё картонка мятных «Тик-така», которые не продавались с лета, потому что ценник на них кто-то поставил на сорок рублей выше, чем в «Пятёрочке» через две улицы. Себестоимость, по моим прикидкам, вышла тысячи на три. Жаба-бухгалтер внутри меня перестала стоять на одной ноге и осторожно опустила вторую на пол.

Камера прививки была размером с хлебницу. Для нашего объёма это было смешно.

— Не в камеру, — сказала Лера, глядя на схему над столом. — Сюда.

Она показывала на прямой загрузочный люк. Круглый, броневой, со штурвалом-задрайкой, за которым пряталась основная камера. Та самая. С пятью вмятинами от пальцев на раме.

Я посмотрел на люк, потом на Фину. Фина посмотрела на меня. В её глазах было ожидание, как у ребёнка, которому сейчас скажут, можно ли трогать.

Никогда не поворачиваться к Фине спиной, когда открыт прямой люк.

— Фин, — сказал я ровно. — Открой, пожалуйста. А я буду подавать коробки. Отсюда.

Отсюда значило лицом к ней. Лера поняла сразу. Встала так, чтобы видеть нас обоих, и положила ладонь на кулон.

Фина взялась за рукояти штурвала. Её пальцы легли в затёртые медные выемки, и я увидел, как у неё дёрнулось плечо. Совсем чуть-чуть, будто током ударило. Она зажмурилась. Повернула. Штурвал провернулся с тяжёлым мокрым скрежетом, люк отошёл, и из камеры полыхнуло жаром и радужным светом.

Фина отступила на шаг и опустила руки. Посмотрела на свои ладони. Потом вытерла их о толстовку, долго, тщательно, хотя они были чистые.

— Всё хорошо, — сказал я. — Ты молодец. Давай высыпать.

И мы начали. Драже ссыпались в камеру шуршащей лавиной, белые, зелёные, полосатые, и подпрыгивали на раскалённых медных решётках. Фина пыталась разровнять их в один слой, но камера была огромной, и в конце концов она просто стояла у люка, держа ладони над конфетами, будто грела их.

Закрыли люк и задраили. Я тоже приложил руку к штурвалу, просто чтобы на нём были не только её отпечатки.

Барабан селектора я перевёл в «Режим 3». Потом вспомнил, что «Режим 3» это прессование, а нам нужна возгонка, и чуть не выругался. Лера молча протянула руку и сдвинула стопорную кнопку. Барабан под ней провернулся дальше, туда, где никакого четвёртого режима не было нарисовано, и встал в паз с сухим щелчком. Лампы ИН-14 мигнули и выдали: «3-Б».

— Откуда ты знала? — спросил я.

— На доске, — она кивнула на фанеру. — Чёрная тушь, внизу. «3-Б: продувка носителя резервом. Не дольше 900 с».

Почерк Фины… Прошлой Фины. Я посмотрел на нынешнюю. Она стояла у иллюминатора и смотрела внутрь, приоткрыв рот, как в аквариуме на рыбок.

Девятьсот секунд. Пятнадцать минут.

Я нажал эбонитовый тумблер.

«Ххххх-ДУМ!»

Пол под ногами качнулся. Трубы в асбесте взвыли и заговорили на несколько голосов сразу, и среди этих голосов я различил её. Не арию, нет. Обрывок вокализа, какое-то «а-а-а», протяжное и чистое, будто кто-то пробовал голос перед выходом на сцену. Стрелка «ПЛОТНОСТЬ СМЫСЛА» пошла вверх и замерла на середине шкалы. «СОПРОТИВЛЕНИЕ МАТЕРИАЛА» не шелохнулась, лежала на нуле, как дохлая.

Безымянный манометр с красной зоной начал медленно, неохотно отползать от упора.

— Двести семьдесят, — сказала Лера, глядя на него. — Двести шестьдесят. Денис, он ест резерв быстро.

— Сто восемьдесят лишних. Нам хватит, если не будет перерасхода.

— А если будет?

— Тогда в следующий раз будем кормить котёл осторожнее.

На шестой минуте у меня из носа пошла кровь. Немного, одна капля упала на манжету худи. Я вытер её и отошёл от агрегата на два метра. На восьмой Котя, который, оказывается, пробрался за нами и сидел на стеллаже с папками, начал тихонько подпевать, вытягивая протяжную кошачью ноту.

На двенадцатой минуте трубы замолчали, и стало слышно, как в топке что-то ровно и спокойно потрескивает.

Ровно через девятьсот секунд реле щёлкнуло три раза. Иней, как в прошлый раз, пробежал по кварцевым стёклам и тут же стаял. Манометр показывал сто девять процентов.