Не Гамлет (СИ), стр. 9

— Поздравляю, Никита. Всё получилось.

Неговский произнёс это довольно спокойно, почти без эмоций.

— Ничего пока не вышло. Ты видел эти цифры давления? Даже двадцати процентов не набралось. На таких величинах кора мозга погибнет почти так же быстро, как и без этого мероприятия. Надо разбираться в технике, чтобы не получить на выходе растение вместо больного.

— Это частности, Никита. Главное: твоя гипотеза подтвердилась.

— Наша. Мы договаривались. Статью писать будешь, просьба: поставь меня третьим соавтором. Да хоть шестым. В любом случае метод твой. И не спорь. Лучше думай, где найти газоанализатор. И пока подожди рапортовать. Давай сначала проведём серию опытов, оформим. А доклад — потом.

— Согласен, спешить не надо. У нас для отчёта и так материалов хватает. Это исследование вне плана, у нас другая программа была.

Он схватил блокнот и начал что-то быстро писать.

— Что делаешь?

— План следующей серии.

— Мы же ещё этот эксперимент не оформили.

— Потом, успеется. Пока горячо.

— Ты очень быстро согласился.

— Почувствовал, что это — настоящее.

Вот о чём не думал, так о комсомоле. Комсомольский билет видел, лежал вместе со всеми документами. Даже отметил, что взносы уплачены. И забыл тут же, как и о профсоюзной книжке. Мало ли какая ерунда валяется.

Зато помощник партии нашёл меня сам. Сначала я услышал, как кто-то поздоровался. Но внимания не обратил. Мало ли какой Лёня тут ходит. Правда, потом услышал фамилию:

— Давыдов здесь?

И ответ:

— А где ещё ему быть?

А потом шаги, довольно быстрые и уверенные. Ага, вот и Лёня. Рыжеватый, подтянутый, лет двадцати трёх. На вид самый обычный парень. Только глаза… Такие бывают у людей, которые твёрдо знают, как правильно жить. И готовы объяснить это всем остальным.

— Привет, Никита.

— Здравствуй, — буркнул я и посмотрел на лист бумаги перед собой. — Извини, занят сейчас.

— Не извиняю. Ты должен был подготовить стенгазету вместе с Авдеевой. Захожу к ней, говорит, Давыдов даже не появлялся. Тебе не кажется, что комсомольцы должны относиться к поручениям более ответственно?

Таких деятелей встречать приходилось. У них в голове газета «Правда» и инструкция из райкома. Взболтать, но не смешивать. С ними придется говорить на их же языке, нормальный человеческий им уже не понять. Чем пафоснее, тем лучше.

— Я, Леонид, занимаюсь очень важным и ответственным делом, которое мне поручила страна. Провожу эксперименты вместе с коллективом. Если я буду тратить время на стенгазету, то наша работа замедлится и советские люди не получат результат, который ждут от нас.

— Ты коллективом не прикрывайся! — общественник сжал кулаки, покраснел. — Комсомольская организация поручила тебе оформить стенгазету. А ты, Давыдов, на комсомол наплевал!

— Ты на меня кричишь, Леонид, — спокойно ответил я. — Не могу продолжать нашу беседу. Приходи, когда успокоишься.

Комсомолец вскочил, прошипел: «Хорошо» и почти выбежал из лаборатории.

— Напрасно ты так с Банько, — сказал из угла Белоусов. — Он у нас доставучий.

Я пожал плечами и вернулся к протоколу.

После работы я снова пошел на Цветной бульвар. Может, в других местах выбор побогаче и цены пониже, но мне казалось важным сделать покупку именно здесь. Вроде до этого во всякие знаки судьбы и прочую мутотень не верил, а тут вдруг начал обращать внимание.

Вчерашнего деда, кстати, на месте не было. Или не там смотрел? Портфель я купил. Старый, кожаный, с медными уголками, один из которых оказался утрачен, оставив после себя темно-зеленый, почти черный, след. Еще была отодрана именная табличка, судя по свежим дырам, не очень давно. Предпродажную подготовку проводили, не иначе.

— Не смотрите, что старый. Кожа хорошая, мягкая, пощупайте, — совала мне в руки товар толстушка средних лет в синей шелковой блузке с желтыми мелкими цветочками. Одежка шилась не на нее: в плечах свободно, в груди тесно. Но торгашка богатой тряпкой явно гордилась, как бы не сегодня впервые надела: то и дело поглаживала, проверяла пуговицы. Привычную вещь так не носят.

Я открывал портфель, проверяя замок, раздвигал отделения, прикидывая, много ли туда войдет. Места хватало с избытком. Влезут бумаги, книги, покупки… При желании и всю лабораторию можно будет напоить, если бутылки поплотнее сложить. А что, когда наладим закрытый массаж… И я тут же себя одернул. Во-первых, решение не мне принимать. Во-вторых, денег мало. Сейчас, даже если удастся сбить цену на рубль, бюджет похудеет на пятерку. А я вчера уже покутил знатно. Надо искать столовку какую-нибудь и там питаться. А пирожки — по праздникам. И в памяти у меня как-то больше сведения по работе, а координат клада, даже самого завалящего, нет.

Сейчас, кстати, надо дойти до Трубной, где вчера так славно пахло сиренью, и записать то, что можно постепенно отдавать Неговскому. Не всё сразу. Сначала то, до чего они могли бы дойти и сами. За этим — вещи посложнее. И только напоследок — совсем уж невозможное для тридцать седьмого года. А потом соображать, как поднести это, чтобы поменьше внимание к себе привлекать.

Утром я позавтракал половиной стакана холодного чая и куском хлеба с солью. Больше ничего не нашлось. Да я и не искал, и так помнил. Портфель показался слишком большим. Я представил, как иду с ним в своих брюках, старой рубашке и нелепом пиджаке, который стоило отдать в починку и, как минимум, нашить заплатки на локти. Но зря, что ли, я вчера доводил покупку до ума, оттирая въевшиеся остатки прошлого пользования? И я бросил в необъятные глубины свой блокнот, карандаш, а потом решительно застегнул замок, щелканье которого для моего уха звучало не хуже закрывающейся дверцы дорогой тачки. Не то что я свой статус приподнял, но на душе легче стало. Осталось часы приобрести. Впрочем, сейчас любой хронометр на руке или в кармане воспринимался если не как «Вашерон Константин», то не меньше, чем «Лонжин» в мое время. А ведь обладатель карманных «Буре» Неговский попрекал меня ерундовой бритвой!

Но сейчас я даже прицениваться не буду. Обойдусь как-нибудь будильником и бесплатными часами в общественных местах. А пока надо закрепить закрытый массаж сердца, а потом без пауз переходить к амбушке. Ничего сложного: камера от мяча, два клапана да пружины для поддержки формы. Пока Володя будет писать статью и выступать с докладами, я сварганю эту фигню. Как его назовут? Мешок Неговского? Точно нет, слишком сложно и труднопроизносимо. Неважно, пусть именованием занимаются другие. Придумают, никуда не денутся. Пожалуй, на этот год хватит. Смотришь, Неговского за открытие наградят. Рано об этом думать. Публикации нужны. И лучше сразу за границей. «Ланцет» сейчас котируется? Или пока впереди немцы с французами? Хотя такие вещи тоже решаются где-то наверху.

О чем я хоть думаю? Какая же чушь в голову лезет. Одно только и успокаивает: занимался я этим в вагоне метро на перегоне от «Сокольников» до «Охотного ряда». Убил время почти с пользой. Но в следующий раз надо бы взять книгу, а то так я додумаюсь до вопроса, каким образом сейчас Каролинский институт извещает лауреатов.

Не удержался Володя, притащил Бурденко. Вот зачем, а? Ведь тот просто начальник, ни разу не патофизиолог. Но высказывать претензии, тем более публично я не стал. Влезет тот в соавторы? А кто его знает, как у Николая Ниловича хватательный рефлекс развит. Хотя зачем мне это знать? Не мое дело, и всё тут. Плевать, на кого запишут. Я тоже не сам придумал, а нагло потырил.

Сегодня я встал на позицию массирующего с самого начала. Белоусов даже не спорил, еще вчера признал, что получалось у меня намного лучше.

Кстати, я выяснил, что в норме пульс у собак такого размера, которые живут у нас в виварии, примерно сто двадцать в минуту. Значит, надо качать в полтора раза чаще, чем человеку. В принципе, и показатели измеренного вчера давления об этом говорили.