Не Гамлет (СИ), стр. 7

Разговор о странностях почерка закончили. Разошлись по местам. Неговский — думать свои начальственные думы, а я — изображать бурную деятельность. И размышлять, что делать с внезапно возникшей заковыкой. Для начала я всё же нашёл образец почерка Никиты. В принципе, задача оказалась не такой уж и трудной. Вон, журналы есть, протоколы подшитые. Сделать вид, что ищешь что-то крайне необходимое — и копайся сколько угодно.

Разница есть. Не радикальная — наклон традиционный, разве что у меня буквы больше вправо, да покрупнее прежних. Ну, и Д у Давыдова с хвостиком вверх. Наверное, сейчас так принято. Плевать. Менять ничего не буду. Главное: строка не пляшет, как при треморе, нет явного уменьшения букв, как при паркинсонизме. Всё меняется, на том и буду стоять. А изводить себя тренировками, пытаясь изображать то, что было раньше, смысла не вижу. Скоро всем будет не до того, как я пишу.

В конце дня я вышел пораньше, как только выяснилось, что можно заканчивать. Смылся в первых рядах как настоящий бездельник. Мне захотелось погулять, несмотря на усталость после первого дня здесь. Надо поисследовать мир. Потому что адский маршрут работа-дом-работа-дом к хорошему не приведёт. Не успеешь оглянуться — и жизнь прошла.

И побрёл я прочь от Садового кольца, к Миусской площади. Даже не знаю, зачем. Как-то раньше это моим любимым местом не числилось. Да и идти немного — минут пять, наверное, если прогулочным шагом.

Вот тут меня ждал первый сюрприз. Вместо Дворца пионеров стоял огромный храм. Он просто нависал над площадью, рядом с ним остальное казалось мелким. Видно, что здание заброшено, но если представить обновлённые стены и целые купола… Вот куда туристов бы возить. Когда хоть его снесли? И зачем? Наверное, не смогли приспособить под овощехранилище или склад.

От Миусской я повернул направо и двинулся в сторону Самотёки. Вот там я гулять любил. Детей в уголок дедушки Дурова водили сто раз, наверное. Вот и понесло, вспомнить.

Только оказался я совсем в другом месте, не в том аккуратном парке, к которому привык. Театр зверей оставался на прежнем месте, правда, без новой сцены. Такой, каким до Олимпиады был. А остальное — старая церковь, какие-то лавки, да уродская доска почёта передовых колхозов, прыщом торчащая ближе к Цветному бульвару.

Честно говоря, расстроился. Вместо приятных воспоминаний — почти чужое место. Пойду лучше по Цветному. Уж на нём точно испортить ничего не могли. Наверное.

Но и здесь куча мелких лавок, стихийных рыночков. Прямо как в девяностые, только ещё беднее, и люди не такие злые.

Я остановился у небольшого прилавка со всякой ерундой случайно: попытался незаметно подтянуть сползшие брюки и застегнуть ремень на одну дырочку дальше. Плохо выбритый дедуля интеллигентной внешности в сером поношенном костюме начал предлагать свой товар. Я уже хотел отмахнуться от него, но взгляд зацепился за блокнот, который продавец совал со словами: «Возьмите, вы же видите, вещь хорошая, вам точно понравится. Недорого». Коленкор на уголках потёрся, но чем-то эта книжечка привлекала. Я взял её в руки. Вот несколько страниц вырезали. Пытались сделать это аккуратно, но не получилось. Впрочем, остаток составлял листов восемьдесят. Я посмотрел на клочки щетины на подбородке и щеках продавца, дрожащие тонкие длинные пальцы и отдал деду рубль не торгуясь. Он тоже один. А блокнот пусть будет. Память лучше доверить бумаге. И, сунув его в карман пиджака, продолжил держать рукой. Просто рядом какая-то торговка завопила: «Обокрали! Кошелёк вытащили!». Голова понимала, что воришки наверняка сбежали, но всю оставшуюся дорогу машинально придерживал блокнот рукой.

И я почувствовал, что устал. Не столько от ходьбы, сколько от впечатлений. Никуда это время от меня не денется, можно и потом устроить себе экскурсию.

Дошёл до Трубной площади и присел на лавочку. Отдохну минут десять, потом по Рождественке дойду до Лубянки, которая площадь Дзержинского, и домой. Только надо не забыть купить абонементную книжку. И какой-нибудь еды, потому что в общаге даже тараканам жрать нечего, а мне и подавно.

Неожиданно пахнуло сиренью. Сон так не пахнет. Даже не знаю, что и думать.

Еду я купил уже на Стромынке: три пирожка с капустой и два с ливером. Больше у продавщицы не было. И в продуктовом взял кирпичик чёрного хлеба и бутылку постного масла. Можно налить его в тарелку, макать хлеб, посыпать солью и запивать чаем. Как в детстве.

Про заварку я вспомнил, когда отошёл от продовольственного метров сто. Но вернулся. Хоть наверняка и дрянной чай, ни разу не цейлонский, а вечером что-то попить — за счастье.

Покупки я распихал по карманам — кроме масла и свёртка с пирожками, и понёс добычу домой. Надо бы завести портфель, как у Неговского. Носить в нём бумаги и покупки. А то хожу как оборванец какой-то, хотя у самого дома целая безопасная бритва.

Под дверь кто-то сунул записочку. На сложенный квадратик бумаги я обратил внимание не сразу и даже прошёлся по нему. Разложил на столе свои продуктовые богатства, а потом поднял. «Зайди ко мне, когда придёшь. ВН».

Интересно, это куда? Не спросил я ни у Володи, ни у Маши. И на «Известиях» номер комнаты не написали. Но тут я услышал за дверью, как кого-то окликнули: «Юзик!», и тот отозвался. Совсем рядом. Я бросился в коридор и увидел симпатичного еврея с открытым и чуточку насмешливым взглядом.

— Здравствуй, Юзик, — сказал я.

— И тебе не хворать, Никита, — улыбнулся он. — Ты меня чуть с ног не сбил.

— Извини. Не подскажешь, в какой комнате Неговский живёт? Что-то я запутался совсем в нашей нумерации.

— Во, даёшь! Как это ты не помнишь? Четыреста пятнадцатая. Вы там с оживлением мертвецов совсем заработались.

— Да ладно. Знаешь первую степень мужской забывчивости?

— Не слышал. Что-то новое, наверное.

— Идёшь по улице, здороваешься с дамой, а потом вспоминаешь — это жена.

— А последняя тогда какая?

— Она совсем грустная, нам с тобой до неё ещё жить да жить.

— Лишь бы не забыть к тому времени, — хлопнул меня по плечу Юзик. — Ладно, счастливо. Неговским привет.

Сразу я не пошёл. Оставалось одно дельце, практически ерунда, пустячок. Хотя, с какой стороны посмотреть. Допустим, для мужчины пропавшая кастрюля — событие примерно одного порядка с потерянным носком. Даже друзьям не расскажешь об этом. Женщина же способна помнить такую историю годами. Анекдот про ложечки наверняка придумал кто-то из них.

Так что я баночку, в которой Маша приносила бульон, помыл и протёр. Потом вернулся с полдороги. Как нехристь какая-то шёл в гости без подарка. Вот и пошли в ход мои пирожки. Оставил только один на утро. С ливером.

Дверь у Неговских выкрашена не противным синим, как у меня, а суриком. Тоже цвет суровый и глаз ни разу не радующий. Может, у них для каждого этажа свой особый казённый цвет. Или красили тем, что было.

Постучался и голос Неговского сообщил, что открыто.

— Вечер добрый. А где твои? — спросил я, зайдя в комнату.

— Гулять пошли, — ответил Володя, не вставая из-за стола.

— Вот, баночка ваша.

— Поставь там, Маша уберёт.

И снова уткнулся в лежащий перед ним листок.

Да уж, точно не хоромы. Комната примерно размером с мою, только перегорожена занавесками, призванными обозначить разделение пространства. На стене фотография: Володя с Машей и младенцем. И образец абстрактной живописи, карандашный набросок авторства Натальи Владимировны. Мебели чуть больше: есть платяной шкаф и раскладушка, на которой, наверное, спит дочка Неговских. Только сейчас я понял цену вчерашнего бульона. Они и сами не купались в достатке. Значит, отдали не лишнее.

— Ты записку оставил, — напомнил я.

— Ага. Садись поближе. Я просто посмотрел твой черновик ещё раз.

— И что там не так?

— Всё не так, Никита! Не писал ты так раньше!