Не Гамлет (СИ), стр. 6

Если ты основную часть своей жизни занимался наукой, то рутинные процедуры затруднений вызывать не должны. Программа эксперимента? Да легко. Даже мозг подключать не надо, на одних рефлексах. Цель, задача, методы, время, инструменты, участники. Остановился только на статистике. Нет пока среди ученых больших любителей алгеброй гармонию поверить. Надо будет — изобразим. Вон, сотрудников достаточно, чтобы и коэффициент корреляции вычислить, и критерий Стьюдента вычислить. Вся это наукообразная хрень нужна только для придания весу публикации. Так что не стоит заряжать в программу вилку ожидаемого результата. В конце концов, тут руководитель есть, который должен иметь возможность поправить и указать на недостатки.

Сколько раз повторить для понимания, что мы на верном пути? Запишем десять, хотя и пяти хватит. Может, хотелки и урежут вдвое, согласно традиции.

Самая большая трудность оказалась в перьевой ручке. Не «Паркер» ни разу. Бумагу царапает, в стороны брызгает. Так что на выходе у меня получился вовсе не образец каллиграфии. И ладно. Черновик черновика, покатит. Кому не нравится, перепишет красиво.

Я перечитывал на предмет описок и прочего. Давненько руками, без компьютера, ничего не изображал. Но получилось вроде неплохо. Я потянулся за промокашкой и услышал в коридоре кусок диалога. Неговский с кем-то разговаривал. Второй был вроде не из наших, такого голоса сегодня не слышал. Вот они шагнули внутрь, и неизвестный продолжил вещать:

— После операции больному нужен абсолютный покой. Так процесс заживления пройдет лучше.

Не знаю, что меня дернуло, но я, не поворачивая головы, вклинился в разговор:

— Глупость несусветная.

— Это почему же? Обоснуйте!

Судя по голосу, он стоит почти за моей спиной. Я медленно повернулся, и ответ застрял у меня в горле. Этот человек мне знаком. Его портреты я видел не одну сотню раз. Бурденко собственной персоной.

— Здравствуйте, Николай Нилович, — проблеял я, вставая со стула.

Необязательные сведения — 2

Город Шахты Азово-Черноморского края — административная область просуществовала с января 1934 по сентябрь 1937 года. Разделили на Краснодарский край и Ростовскую область.

Екатерининская богадельня, студгородок — здание существует до сих пор, Стромынка, дом 20. ГГ из окна видит психиатрическую больницу №1, которая сейчас носит имя Гиляровского (психиатра, не писателя). Чуть дальше расположен следственный изолятор «Матросская тишина» (в описываемое время — Кожевническая исправительная колония).

Тридцать копеек — проезд на метро изначально стоил 50 копеек. Потом в течение 1935 года цену дважды снижали и остановились на 30 копейках за поездку. По абонементной книжке цена и вовсе была 25 копеек.

…повернул на Первую Тверскую-Ямскую — историческое здание, где располагался центральный институт нейрохирургии (первый в мире, кстати) можно найти по адресу 1-й Тверской-Ямской переулок, 13/5.

Все вы отпечатались в моем мозгу — список сотрудников взят из докторской диссертации В. А. Неговского.

Закрытый массаж сердца разработал Коувенховен примерно в 1950 году. ГГ сильно опережает время.

Глава 3

Бурденко не выглядел ни злым, ни возмущённым. Он смотрел на меня с любопытством. Но не как академик, услышавший от простого ординатора какое-то суждение, идущее вразрез с их представлениями. Этот взгляд я знаю — так взирают на внезапно заговорившего кота. Ему просто интересно. Потом он будет думать, как реагировать, а пока…

— Ну же, что вы замолчали, Никита Алексеевич? — почти ласково спросил Николай Нилович.

— Извините. Наверное, не стоило так категорично.

— Ничего. Так что глупого в длительной неподвижности больного?

— Во-первых, опасность гипостатической пневмонии. Ну, застой в лёгких, всё вот это, — я махнул рукой, обозначая нечто вполне понятное слушателям и не нуждающееся в подробном озвучивании. — К тому же кровоснабжение тканей становится хуже, значит, и заживление замедляется.

Под конец я раздухарился и даже сбился на лекторский тон. Наверное, слишком явно, потому что и Бурденко, и Неговский посмотрели на меня слегка удивлённо.

— Хм, логично, — сказал Николай Нилович, немного помолчав. — Надо бы проверить. Ладно, Владимир Александрович, занимайтесь, — бросил он Неговскому. — Не провожайте, я сам.

Володя долго смотрел на дверь, затем резко повернулся ко мне. Бледный, с каплями пота на лбу.

— Никита, ты понимаешь, что своим хамским поступком поставил под угрозу существование нашей лаборатории? Ведь мы здесь на птичьих правах! Завтра он скажет, что не видит смысла в нашем существовании — и всё! Вся работа… накроется медным тазом из-за одного умника!

— Нет.

— Что?

— Не закроет. Наоборот, даст то, чего не было. Потому что Николай Нилович учёный. Если я ошибся — он это докажет. Если прав — тем более станет проверять. Да, прозвучало не очень корректно, виноват. Задумался, не узнал его по голосу. Попрошу прощения. Но я ведь был прав?

— Да кого это волнует? — махнул рукой Неговский.

— Ладно, посмотри программу эксперимента. Вот, набросал вчерне.

— Давай, — раздражённо сказал Володя и выхватил у меня из руки листок, чуть не разорвав его.

Пока Неговский читал моё творение, я вышел на улицу, подышать воздухом. Хорошо, тепло. Пожалуй, можно просто в пиджаке ездить на работу. Утром, конечно, свежо, зато сейчас — красота. Кстати, а у меня есть зонт? Вчера не видел. А когда здесь денежное довольствие? Четвёртого — перевод, двадцать третьего — перевод, как в песне? Надо бы осторожно поинтересоваться. Потому что денег — мало. Лезть в Никитину заначку пока не буду.

Утром Володя сказал одну вещь, на которую я сначала не обратил внимания, а сейчас вспомнил. Я сумел устроиться в комнате один, без соседей. Вряд ли это случилось потому, что я такой хороший парень. И не из-за вида. Значит, договорился с комендантом. А теперь вопрос: это была разовая акция? Или надо платить регулярно? Если второе, то когда и сколько? Ладно, в случае чего заинтересованные лица и сами подойдут. Пока отбросим это, но забывать не стоит. Что же ты, братец, не оставил блокнотик со списком дел? А теперь крутись, как знаешь.

— Признавайся, где Никита? — спросил сзади Неговский.

— А? Что? — недоумённо оглянулся я.

Володя стоял и держал мою программу так крепко, что ногти побелели.

— Что с тобой? Ты раньше бумаги составлял из-под палки, грыз ручку за столом. После тебя приходилось переделывать половину. А тут — хоть в рамочку вешай образец. И написал, как из пулемёта строчил. Идеи высказываешь, Николаю Ниловичу дерзишь. Ты же его боялся до дрожи в коленках.

— Это как его… Переход качества в количество. Вернее, наоборот. Я составлял бумаги долго, а сейчас научился. А Бурденко не боялся, просто стеснялся. Авторитет, начальник.

— У тебя почерк изменился, — буркнул Неговский и посмотрел мне в глаза.

Косяк, однако. Да такой, что и не спрячешь. Вот об чём не думал совсем. И я потянул паузу, соображая, что такое сказать, чтобы сменить тему.

— Не обратил внимания. Даже предположений никаких. Самому странно. Может, у меня опухоль мозга? — улыбнулся я. — Читал, на начальных стадиях могут появиться ранее не замеченные способности. Шучу, — добавил я, увидев, как Неговский опять начинает бледнеть.

— Так вот откуда этот приступ слабости и головокружения! Пойдём! — потянул он меня за рукав.

— Куда?

— К Бурденко. Забыл, он же нейрохирург!

— Ты с ума сошёл? Для подтверждения гипотезы Николай Нилович сделает мне трепанацию. Нет опухоли, я же говорю, пошутил. Вчера, наверное, съел что-то. Всё прошло уже. Никакой неврологии, как видишь. Глаза не перекошены, двигательные функции сохранены. Почерк изменился, потому что я волновался, примешь ли ты моё предложение. Нет повода для паники. Лучше скажи: согласен?

— Да, завтра запустим серию, — кивнул Володя. — Но насчёт тебя… Если повторится, я даже спрашивать не буду, пойдём к Бурденко.