Не Гамлет (СИ), стр. 49

— Здравствуйте. Моя фамилия Гурвич. Наум Лазаревич. Я заинтересовался статьёй о дефибрилляции, а Лина Соломоновна Штерн рассказала, где вас можно найти.

Вот и встретились. У этого симпатичного еврея с умными глазами я украл дело всей его жизни.

В себя я пришёл быстро. Я же знал, что Гурвич рядом, так что внутренне к встрече готовился. Подошёл, представился. Дружелюбный, вежливый, остроумный. А с чего ему быть другим? Кроме меня, никто о плагиате не знает. К тому же не всё потеряно. И я закинул удочку. Позвал Неговского в сторонку и начал агитировать:

— Володя, парень грамотный, глаза горят. Не просто любопытный с улицы. Давай пригласим его, пусть разрабатывает тему.

— Ставок нет, куда?

— А нельзя ли его позвать как специалиста со стороны? Пусть работает у Штерн, а к нам его отправят в качестве шефской помощи. Межинститутский проект.

— Что ты так за него вцепился? Мало ли энтузиастов?

— Чуйка, Володя. Мне кажется, что он дефибрилляцию проработает досконально. Хочешь, давай поспорим: не пройдёт и полугода, как Гурвич выдаст что-то очень значимое. Ставлю свою зарплату против твоего рубля.

— Спорить не буду, а то придётся тебя кормить, чтобы с голода не умер. Хорошо, я поговорю с Бурденко.

— Чтобы он посоветовался с Штерн?

— Да. Но для начала надо бы у этого Гурвича спросить, может, он и сам не захочет.

Мы вернулись и сразу огорошили посетителя предложением. Наум думал недолго. Сказал, что сам пойдёт к Лине Соломоновне проситься. Мол, она в восторге от наших открытий, ставит в пример, и всё такое. Вот только неизвестно, что она скажет на просьбу отдать специалиста. Тут-то любовь может и закончиться.

Будто одного Гурвича было мало, судьба столкнула меня нос к носу с Аней. Вот же беспокойная душа: всё ей надо знать.

— Привет! Ну, ты встречался с Сашей?

— А она тебе что ответила?

— Сказала, что ей надо заниматься. А потом спросила, в каких краях жила мёртвая царевна. Нет, ты представляешь, я пошла к соседям спрашивать сказки Пушкина!

— И что царевна?

— Матушка её смотрела на вьюги. Там ещё мачеха с зеркалом это повторяет. Но богатыри… Ты чего тут лыбишься? Признавайся: твоя затея?

— Написать сказку про мёртвую царевну? Нет, конечно, это же сто лет назад было.

— Я так поняла, у вас всё хорошо?

— Послушай, Аня. Я сейчас одну умную вещь скажу, только не обижайся.

— Не буду. Говори.

— Я тебя уважаю, и ты мне очень нравишься. Но, пожалуйста, не надо так переживать за мою личную жизнь, всё равно я её обсуждать не собираюсь ни с кем. В том числе с тобой. За телефон спасибо.

— Так серьёзно всё? На свадьбу позовёте?

— Сейчас открытку пошлю.

Сзади кто-то появился, потому что Аня вдруг изменилась в лице и начала открывать рот. Наверное, начальство. Я начал оборачиваться, и одновременно с этим услышал вежливое покашливание.

— Здравствуйте, Николай Нилович.

Бурденко стоял одетым по уличному.

— День добрый, молодые люди. Никита, бери Неговского и зайдите ко мне. Журнал пришёл.

Какой журнал, объяснять не надо. Нас интересует только один — буржуинский «Ланцет» как знак международного признания. С Аней и прощаться не пришлось: увидев директора, она решила не мозолить ему глаза и убежала.

Неговский, когда услышал о раздаче халявной литературы, вскочил и пошёл за мной.

— Кстати, ты в курсе, что потирание ладоней от радости в предвкушении пьянки считается одним из первых признаков алкоголизма. А у тебя что?

— Не понял.

— Когда я сказал про журнал, ты вот так сделал, — показал я. — Поэтому и интересуюсь: от чего зависимость?

— Всё бы тебе шуточки отпускать. Ты на свидание ходил?

— Да что же вас всех это так сильно интересует? Встретился с девушкой, ничего особенного.

— Может, переживаю за тебя.

— Не верю. Вам интимные подробности нужны.

— Угадал. Излагай.

— Хорошо, слушай. На улице было холодно. Конец отчёта.

Тут мы подошли к приёмной и подначивать друг друга перестали.

Бурденко выложил авторские экземпляры на стол и подвинул стопку к нам.

— Радуетесь?

— Удивляемся, что так быстро привезли.

— Так получилось. Смотрите.

Первый номер тридцать восьмого года открывала статья о хирургическом лечении стенокардии и связанных состояний. Большая, десять страниц. А на одиннадцатой — наша. Про массаж, вторая серия. С рекомендациями по ритму, глубине нажатия и прочим важным штучкам, с таблицами и графиками.

— Руководство ценит ваши усилия, — вернул нас на землю Николай Нилович. — Поэтому ждёт от вас эффективной демонстрации.

— И эффектной? — зачем-то спросил я.

— Наверное, — не оценил шутку Бурденко.

— Скажи, — шепнул я Неговскому. — Давай!

— Что там у вас за заговор?

— Сегодня приходил один… молодой учёный. Интересовался нашей темой. Высказывал дельные замечания. Знаю, ставок нет. И вот мы посоветовались… Хотим попросить…

— Говори уже, Володя! Не мнись как девица!

— Штерн. Он у неё работает. Нельзя ли попросить, чтобы его откомандировали…

— Я вам что, сваха? Как вы себе это представляете? Чтобы у Лины Соломоновны попросить, надо ей что-то дать взамен. Так что без меня. Знаете, где её найти? Или подсказать?

— Я понял. Сами. Извините.

— Она тебя, конечно, выслушает. Но не даст никого. Впрочем, пробуй. Вдруг получится. Как зовут вашего гения?

— Гурвич. Наум Лазаревич.

Бурденко что-то черкнул в блокноте, поднял голову.

— Подписывать журнал для института я должен? Моей фамилии там нет.

Товарищ Штерн, как и Николай Нилович, подобна парикмахеру из Севильи Фигаро. Ибо найти её практически невозможно. Она находится одновременно во множестве точек пространства. Встретиться с ней без предварительной договорённости — затея почти фантастическая.

Но если есть Надежда Аркадьевна, то задача вполне выполнимая. Несколько звонков, изобилующих приветами и малопонятными намёками своим коллегам, и мы узнали, что через сорок минут Штерн заканчивает читать лекцию во Втором мединституте на Малой Пироговской.

— На троллейбусе доедем до Зубовской, а там пешком. Успеем.

— Если сейчас выйдем, то да, — ответил Володя.

— Подождите, мальчики, — секретарша встала, и, поскрипывая протезом, пошла в кабинет директора.

Впервые она нас так назвала. Это что, высшая степень посвящения? Или просто оговорка?

Как бы то ни было, через минуту мы получили разрешение доехать до кафедры физиологии на служебном транспорте. Назад — своим ходом.

Естественно, мы успели. И даже минут пятнадцать стояли под дверью аудитории, за которой Лина Соломоновна пыталась донести свет науки совершенно нежелающим этого студентам. Если что, это цитата. Сам бы я так политкорректно сформулировать не смог. Впрочем, я больше привык к общению с людьми, закалёнными жизнью и не падающими в обморок от того, что их назвали дебилами. Особенно если за дело.

А Штерн, однако — натуральная царица отечественной физиологии. За ней на лекции ходит не один, не два, а целых три ассистента! Наверное, последний отвечает за протирание обуви на ходу.

— Ого, да тут надежды советской патологической физиологии! Ниспровергатели устоев в полном составе! За мной, — кивнула она и пошла не оглядываясь. Никто из нас даже слова вставить не успел.

Кабинет заведующей кафедрой соответствовал научным заслугам. Думаю, здесь можно организовать небольшой приём человек на пятьдесят, и хватит места для струнного квартета и бара.

Ассистенты сложили лекционное барахло в уголок и быстренько нас покинули. Штерн села за стол — наверное, принадлежавший какому-то министру при проклятом царизме. Начальник департамента — самое малое для такой махины.

— Чай будете? У меня после лекций во рту пересыхает. Чай принесите! — крикнула она и снова посмотрела на нас: сначала на Неговского, мельком, потом на меня — пристально и долго.