Не Гамлет (СИ), стр. 47

— И где мне вас искать потом? Сто и деньги после получения.

— Хорошо. Есть списки стихов рукой Марины. Пятьдесят за лист. Интересует?

— Три за сто.

— Встретимся здесь через час. Устраивает?

Деньги были. До конца месяца хватит, если не обедать в «Метрополе» каждый день. К тому же я уезжаю на полное гособеспечение. Кстати, а что будет с институтской зарплатой? Или нам оформят отпуск за свой счёт? Дурья башка, сколько раз была возможность, а не спросил. И Неговский тоже молчит. Его семья, пока он по заграницам будет шастать, на какие шиши питаться собирается? Спрошу завтра. Вернее, седьмого, как на работу пойдём. Вдруг Володя уже знает, и только я остаюсь в неведении.

Я не стал ждать Кручёных на улице. Мёрзнуть не хотелось. Почитав минут пять «Правду», развешанную на стенде — издевательские новогодние поздравления первого числа, когда вся страна с утра пораньше двинулась на работу, целая поэма для вождя народов (так и написали) от Тбилисского горсовета, уравновешенная рассказиком Паустовского. Короче, как справедливо заметили в будущем: в «Известиях» нет правды, а в «Правде» — известий.

Ушёл в букинистический, там точно теплее. Лениво изучал книги на полках, но ни на чём не остановился. Предстоящая сделка с жуликоватым, как писали мемуаристы, собирателем рукописей, не давала сосредоточиться. Понять, зачем он подделывал автографы Маяковского, можно, при отсутствии стабильных заработков и не так раскорячишься. Успокаивает только, что Цветаева не пользуется таким спросом. Это как доллары: сотки подделывают часто, пятёрки — никогда. Смысла нет. Вот и с книгами так. Может, в шестидесятые кто и будет, но не сейчас.

Время я отслеживал по настенным часам в магазине. Надо бы купить свои — наручные или карманные, но всё никак не соберусь. Дома будильника хватает, по дороге на работу в метро вижу, а в лаборатории снова настенные. А престиж… Не часами измеряется, наверное.

На условленное место я вернулся точно в срок. Напрасно, как оказалось. Кручёных, как красна девица, опоздал как раз на те самые пятнадцать минут, которые даже отдел кадров может простить. Букинист ничего не сказал, мотнул головой, мол, давай за мной, и нырнул в ту же подворотню, на выходе из которой я его засёк. Остановился он у стены, куда падал свет от фонаря, который включился как по заказу.

— Вот, пожалуйста, как и договаривались, — сказал он.

Сразу же вытащил из-за пазухи папочку и продемонстрировал товар.

— Список стихотворения «Мне нравится», — огласил он, подавая первый лист.

Вроде всё в порядке, бумага дрянная, чуть не обёрточная, перо в паре мест споткнулось о заусенцы, красные чернила слегка выцвели. Слева четыре дырочки — следы прошивки. Возможно, страничка из рукописного сборника, одного из тех, которые Марина Ивановна сама изготавливала.

Следующим лотом оказался ещё один хит — «Вчера ещё в глаза глядел». Состояние — примерно такое же. Я сравнил отверстия — наверное, источник тот же, совпадают. А третий лист отличался. Бумага получше, не «верже», но и не откровенный хлам. «Никто ничего не отнял». Даже почерк немного другой, более аккуратный, что ли.

— Хорошо. Это я возьму. Книга?

— Деньги покажите сначала.

— Мы с вами кусок сала торгуем, что ли? Смотрите, — и я вытащил из кармана подготовленные две сотни. Пачка получилась внушительной, потому что набрал я её из десяток.

Кручёных достал из папки книжечку, совсем небольшую, размером с фотографию девять на двенадцать или чуть крупнее. На обложке алыми буквами «Вёрсты».

— Пожалуйста, автограф, как и было условлено.

Вдруг он оглянулся и быстро спрятал книгу за пазуху. Снова посмотрел назад, подождал и достал сборник.

— Давайте не задерживаться. Здесь неспокойно.

А что ж ты более тихое место не выбрал? Наверняка ведь знаешь все входы и выходы здесь, ведь с букинистами каждый день лясы точишь.

Я спрятал полученное в портфель, потом взял книгу и открыл. Автограф имеется, те самые две буквы, что и на рукописях, крупно, над оглавлением. Я даже пальцем по ним провёл.

— Интересно, — сказал я.

— Если вас устраивает, давайте деньги и будем расходиться, — поторопил меня Кручёных.

— Не буду спорить, — ответил я и снова достал пачку. — Один вопрос только.

Букинист чуть слышно вздохнул и кивнул:

— Слушаю.

— Алексей Евсеевич, вам в этом году лицо уже били? Или я сейчас, так сказать, открою сезон?

Только я это сказал, Кручёных вдруг шагнул назад и сгорбился, будто хотел стать меньше и незаметнее.

— Как вы смеете? — вяловато огрызнулся он и попытался схватить книжечку.

— Понимаю, пришёл покупатель, с виду наивный, спрашивает почти запрещёнку, почему бы не заработать лишнюю копейку. Да? — рявкнул я и сунул предмет спора в карман пальто.

— Что вы себе позволяете? — ещё тише ответил букинист и ещё сильнее втянул голову в воротник.

— Как же, просит издание с автографом. Небось, девчонку впечатлить. Только книжка есть, а надписи нет. И ты бежишь домой и рисуешь. Чернила не высохли, так спешил. Сначала запудрил мне мозги рукописями, потом это подсунул. Или надеялся, что я тебя за «дыр бул щыл» пожалею?

— Подождите, вы не так поняли. Я не…

— Молчи уже. На, полтинник за всё. Как легенде русской литературы. Бить не буду, я сегодня добрый.

Возиться с Кручёных не хотелось. Да и некогда. Если сейчас притопить по Солянке, то на место я должен прийти как раз вовремя. Надеюсь на это. «Вёрсты» я даже не стал перекладывать в портфель, так и оставил в кармане пальто.

Разогнался так, что на подходе к Ивановской горке слегка запыхался. А когда преодолел подъём, чуть затормозил, чтобы спина не взмокла. Только простыть ещё раз не хватало. Да и по времени вроде успеваю.

На Яузской, перед мостом, заскочил на почту, глянуть на часы. Без двадцати шесть, успеваю с небольшим запасом.

Но оказалось, что у Саши терпения чуть меньше, чем у меня. Несмотря на мороз, она уже стояла под уличным фонарём в своих несерьёзных ботиночках и изображала памятник ожидающим девушкам. Увидев меня, она пошла навстречу, из пятна тусклого света.

— Привет.

— Здравствуй, Никита. Как хорошо, что ты пришёл. Я тут просто немного замёрзла.

— Одета чуточку не по погоде?

— Красота требует жертв!

— Лучше бы ограничить жертвы мужским кошельком, а не здоровьем.

— Зовёшь меня в содержанки?

Я не выдержал и засмеялся.

— Представил тебя в моей комнате на Стромынке. Идеальное место, чтобы привезти содержанку.

— Конечно, я в шёлковом пеньюаре с общей кухни иду в комнату немного поиграть на фортепиано. Уместится, кстати?

— Только если выбросить кровать.

— Придётся спать на инструменте.

— Лучше под ним, потому что сверху можно упасть.

— А снизу — удариться головой.

И мы начали хохотать вдвоём.

— Саша, если мы здесь ещё немного постоим, то мне придётся нести твоё заледеневшее тело домой. Только из милосердия предлагаю пойти куда-нибудь, где тепло и кормят пирожными.

— На Кирова есть такое место, называется «Чай-Кофе». Рассказывают, что там тепло и вкусно кормят.

— Извини, а Кирова, это Мясницкая?

— Она самая.

— Пешком? Минут двадцать идти.

— Ерунда какая. Пойдём?

— Да. Я готов.

У меня точно здоровье будет о-го-го. За сегодняшний день я сколько тысяч шагов нарезал? Да двадцатку, наверное. Маркетинг в чистом виде, конечно, все помнят, откуда взялась пресловутая десятка как норма: просто рекламщикам нужна была красивая цифра. Исходя из этой логики, сельские почтальоны — верные кандидаты на вечную жизнь.

До «Чай-Кофе» мы домчались быстренько. Молодость на то и дана, чтобы расстояния не замечать. Внутри действительно было тепло. Пирожные тоже имелись. Кофе, правда, подавали на американский манер — непонятную бурду коричневого цвета наливали из бадьи посредством крантика. Сам не пью и другим не советую. А чай производили путём смешивания чифиря и горячей воды. Стаканы в подстаканниках, но не гранёные, а гладкие. Или классическую форму ещё не создали? Вроде как скульптор Вера Мухина придумала символ сурового советского пьянства, но когда — не помню.