Не Гамлет (СИ), стр. 38

— Настоятельно рекомендовали быстрее переходить к практическому применению. Чтобы простые граждане… Ну, сам понимаешь.

Ого. Что-то мои действия сдвинули в мозгах чинуш. В прошлый раз, вроде, только после войны до такого решения допетрили. А сейчас…

— То есть надо подготовить предложение по практическому воплощению?

— Две недели сроку дали, записку соорудить. Я чего пришёл. Подумал…

— Финансирование дадут? У меня перечень требований для открытия отделения, или хотя бы палаты, есть. Обоснуем каждую позицию. Просить, конечно, надо вдвое, а лучше втрое больше. Потому что никто пока не знает, сколько понадобится, чтобы осуществить затею.

— А ты? Знаешь?

— Скажем так: думаю, что понимаю в общих чертах. По крайней мере, направление движения представляю ясно.

— Ну, излагай. Будем искать слабые стороны.

Самое тонкое место конструкции нашли моментально. После первой же моей фразы:

— Четыре с четвертью ставки врачей и восемь с половиной сестринских. И санитарки отдельно.

— Кто же нам даст столько?

— Наркомздрав. Это же им хочется продемонстрировать достижения. А кроме ставок надо эту палату чем-то наполнить. Вот смотри. Начнём с кроватей. Обычные не подойдут. Давай-ка я лучше нарисую, чтобы понятно было.

Простая же штука, но мой эскиз такое впечатление произвёл, будто я начертил космическую ракету.

— Никита, ты что, вот это всё сам придумал?

— Нет, у меня связь с межпланетной сущностью на орбите Юпитера, она мне сигналы прямо в голову посылает. Только никому не говори, а то нас с тобой в психиатрическую больничку запрут.

— Иногда я во что-то такое начинаю верить.

— Дальше. Мешки эти, что Белоусов сварганил, до ума довести нужно. И сделать их не один и не два. По большому счёту, лучше, если наркомат даст нам кого-то, кто займётся организационными моментами. Человека, знающего, где и что могут сделать. Сами не потянем. Так и напишем. Но это всё лирика. Ты Бурденко говорил уже?

— Когда?

— А позвонить? Хотя, конечно, затея та ещё. Он еле слышит, а по телефону до утра рассказывать будем. Завтра тогда. Думаю, Николай Нилович лучше знает, что нам делать, и как при этом не получить по голове.

— Я понял, ты согласен этим заниматься?

— Нет, но пока не придумал, на кого можно спихнуть. В идеале я себя вижу в удобном кресле, лениво попивающим чай, и раздающим ценные указания безо всякой ответственности.

— Быстро заскучаешь.

— Ничего, я постараюсь пережить.

— Набросаешь пока предварительно список необходимого? Или у тебя, как всегда, уже есть готовый?

— Знаешь, вот как раз сейчас — нет. Придётся поработать.

Бурденко с утра в разъездах: постов он занимает много, хоть иногда надо там присутствовать. Я особо не переживал: не так уж и важно, когда начальника проинформируют, что лаборатория получила задание из серии «пойди туда, не знаю куда».

Позвали нас к нему часа в два. Надежда Аркадьевна только заглянула в кабинет, доложила: «Неговский и Давыдов», а потом сразу махнула рукой, мол, заходите.

— Здравствуйте, Николай Нилович, — чуть вразнобой произнесли мы.

— Присаживайтесь. Что у вас?

— Меня вчера в Наркомздрав вызывали, — начал Неговский.

— Вот это новость! Да я и сам там пару раз в неделю бываю. Чего хотели?

— Практического результата исследований.

— Это кто там такой бойкий нашёлся?

— Чапленко, Эдуард Викторович.

Бурденко кивнул, что фамилия ему известна.

— Что сказал?

— Дал две недели подготовить записку с предложениями.

— Какие же непробиваемые дурни там сидят! — Николай Нилович даже за голову схватился. — А потом он потребует через месяц открыть отделение и начать работать?

Как я и думал, у нас эксцесс не в меру ретивого исполнителя. Товарищ Чапленко решил на чужом горбу прокатиться прямо в рай. Что там у него за мотивы: прыгнуть вверх или удержаться на плаву, не очень и важно. Хотя я слышал байку, как после войны, когда восстанавливали ДнепроГЭС, кто-то спустил директиву, в которой вместо трёх месяцев нарисовали столько же недель, а работяги возьми, да и выполни всё.

Бурденко снял очки, потёр переносицу, хитро прищурился и спросил:

— А вы, конечно же, предложения подготовили?

— Вчерне, — совершенно серьёзно ответил Неговский и подал резюме нашего вчерашнего совещания.

Николай Нилович снова надел очки и начал читать.

— Интересно… Что вы сообразили на пару… Ого! Кровати — это твоё, Никита?

— Да, — кивнул я.

— Молодцы, нечего сказать. Тут на полгода работы только подготовить материальную базу. Или больше, как повернётся. Куда ни плюнь — везде штучные изделия. И обосновано хорошо. Может, тебя замом ко мне взять, а, Давыдов? От кого угодно отбрехаться сможешь, наверное. Четыре с четвертью ставок врачей и вдвое больше — сестринских. Плюс одна отдельная санитарка в смену. И вот это богатство — всего на четыре койки. Не треснет лицо, а? Сам как думаешь, подпишут тебе это?

— Да. Потому что им это надо больше.

— В корень зришь! А отвечать за результат готов? Кому много дано…

Я вздохнул и кивнул:

— Готов, Николай Нилович.

— Прямо фотографируй и на первую страницу газеты! «Молодой учёный не боится трудностей!». Слушайте меня теперь. Идите к себе и сидите тихо. Ни с кем не обсуждайте. Я постараюсь разузнать, откуда эта инициатива идёт. За две недели многое может измениться. Статью про дефибрилляцию написали? Занимайтесь.

Меня обокрали. Взломали дверь в комнату и вынесли: три кинокамеры заграничных… Короче, всё, нажитое непосильным трудом. Хотя нет, кинокамер у меня не было. Потырили зимнее пальто вместе с чемоданом. И ботинки тоже. А я, кстати, ни то, ни другое не примерил ни разу. Разбросали книги по полу. Наверное, искали заначки. Распотрошили тайник с письмами, но денег там уже давно не было. Я перепрятал их в ножку кровати, и эта хитрость осталась неразгаданной.

Пока я стоял и думал, что делать и как жить дальше, со мной поздоровался Рапопорт.

— Ты чего стоишь на пороге, Никита? Ого, какой у тебя знатный бардак. Праздновал что-то?

— Собираюсь. Кражу тёплых вещей. Придётся ведь покупать, зима близко.

— Ну да, и замок вывернули.

— Да он и держался на соплях после того, как Неговский вынес дверь. Когда я заболел.

— Помню.

— Я всё думал слесаря вызвать, но откладывал, считал, воровать у меня нечего. Оказалось, есть.

— Подожди, я на вахту сбегаю.

Через пять минут ко мне заявился комендант, поохал весьма натурально и убежал. А полчаса спустя пришёл милиционер. Невысокий, лет тридцати, в шинельке горчичного цвета. В петлицах аж по две полоски. Начальник, наверное. Разговаривал представитель власти с густым татарским акцентом.

Спросил, что вынесли, особое внимание уделил чемодану. Вот уж чего не жалко было: старый и дешманский даже на вид.

— Не понимаете вы, товарищ Давыдов, — объяснил он мне. — Сейчас поспрашиваем, чемодан — штука приметная.

В торжество справедливости я не верил. Мент слегка поимитирует бурную деятельность, а потом скажет что-то типа «Расследование будет продолжено» и скроется за горизонтом. Нафига ему бегать и искать пальто с ботинками? Отпишется у себя, и дело с концом.

Так что, когда спустя каких-то полтора часа татарин притащил мой чемодан и предложил проверить, на месте ли вещи, я был изумлён до крайности. Офигеть и не встать.

— Спасибо, — пробормотал я, рассматривая пальто. — Как же вы так быстро?

— Я же говорил, что чемодан — вещь заметная. Один видел, второй показал. Вот и нашли негодяев.

— Слушайте, мне вас даже угостить нечем, вот досада. Может, деньгами возьмёте? Подарок жене купите, я не знаю.

И я полез в карман за портмоне.

— Вы что, с ума сошли совсем? — милиционер даже покраснел. — Как вы смеете предлагать мне деньги? За такое могут привлечь к ответственности!