Шеф с системой. Новый вызов (СИ), стр. 6

Аглая Павловна невольно фыркнула. Потом посерьёзнела и долго смотрела мимо меня, в окно, за которым тянулись крыши города.

Я не торопил. Я догадывался, что сейчас происходит у неё в голове, потому что ещё недавно то же самое происходило в моей, только про ткань. Она примеряла масштаб. Школа сегодня, две через три года. Учителя, которых наняла она. Порядок, который завела она. Учебники, которые перепишут по её заказу. Сотни детей, которые вырастут и разойдутся по всему Северу, и каждый будет считать так, как его научили считать в её школе. Думать так, как приучили думать. Это власть особого рода.

— Веверин. — Она заговорила медленно. — А ты ведь понимаешь, что ты мне сейчас предложил на самом деле.

— Понимаю.

— И я понимаю, что ты понимаешь. — Она побарабанила пальцами по столу. — Вот что меня в тебе пугает, к слову. Ладно. Записывай в свой счёт: берусь. Школу возьму, как достроят, а достройку тоже проверю сама, зная, кто там смету составлял. Учителей поставлю своих. Программу… — она усмехнулась, — программу обсудим, у тебя, чую, и на неё рисунки заготовлены.

— Заготовлены. — Я встал и взял с кресла свою папку, которую до того держал при себе. — Грамота, счёт, ведение книг и прочее. На первый год хватит.

— Он и папку принёс. — Аглая Павловна приняла бумаги и покачала головой. — Ты ведь шёл ко мне про Варю спрашивать, Веверин. Растерянный. Совета просил.

— Одно другому не мешает.

Пора было и честь знать. Аглая Павловна проводила меня до дверей гостиной сама, что по её меркам было почестью немалой.

У порога я обернулся.

— Да, чуть не забыл. На днях Совет Господ собирается в последний раз перед моим отъездом. Я поспособствую, чтобы вам прислали приглашение.

Аглая Павловна замерла с папкой в руках.

Я знал, что она сейчас думает. Женщин на сбор Совета Господ не звали никогда. Так повелось от основания города, и никому в голову не приходило, что может быть иначе.

— Веверин, — сказала она ровно. — Ты ничего не путаешь? Совет Господ и меня.

— Ничего не путаю. — Я пожал плечами. — Посудите сами. Мы будем обсуждать торговлю, школу и дела вотчины на время моего отъезда. Школа ваша. Модный Дом ваш. Учение моих наследников ваше. Какой смысл собирать Совет и решать ваши вопросы без вас? Потом бегать, пересказывать. Времени жалко.

Секунду она смотрела на меня. Потом медленно выдохнула.

— Иди уже, — сказала она. — Иди, пока ты мне ещё что-нибудь не поручил. И к Маше зайди, ты обещал.

— Иду.

Я вышел. Маша перехватила меня в коридоре, повисла на шее, и следующие десять минут я слушал про новую книжку и про то, что Аглая Павловна строгая, но добрая, только это секрет. Провожая, Маша тянула меня за рукав до самых дверей.

Уже на крыльце я оглянулся через плечо, в анфиладу.

Дверь малой гостиной была приоткрытой. Аглая Павловна не разбирала бумаги и не звала прислугу. Она сидела в кресле очень прямо, с моей папкой на коленях, и смотрела перед собой в одну точку. На лице её медленно проступало выражение человека, который вышел утром за лекалами, а к вечеру получил в руки будущее.

Я тихо прикрыл входную дверь и пошёл вниз по ступеням.

День удался.

Глава 3

Из окна кабинета было видно всё, чем владел Рогволд, и это зрелище ему не надоедало.

Внизу, под скалой, лежала Великая бухта, где сходились воды трёх озёр. Лес мачт стоял в ней так густо, что по палубам, говорили, можно перейти бухту посуху. Галеры Марки, барки Озёрска, плоскодонки Заречья, купцы из дюжины земель — все они шли сюда, потому что больше идти было некуда. Все воды этого края стекались в его бухту, как деньги стекаются к тому, кто сидит на переправе.

Рогволд стоял у окна из дорогого гладкого стекла и слушал казначея.

— … по пушнине взяли за квартал одиннадцать тысяч гривен чистыми, — читал казначей с листа. Голос у него был спокойный. — Северный соболь идёт на Запад втрое против закупа. Мачтовую сосну берём по-старому, за бесценок, кругляком: у Меркулова после паводка долги, он сговорчив. Воск, мёд, пенька — всё по росписи, без перемен. Кричное железо скупили всё, что вывезли: наши кузнецы переделают в сталь, к осени продадим тем же северянам клинками. Втридорога, разумеется.

— Разумеется, — сказал Рогволд.

Он смотрел, как в бухту втягивается караван барж, осевших по самые борта. На них везли северный лес. Через год он вернётся на Север кораблями, бочками и мебелью, и Север заплатит за собственные сосны серебром, которого у Севера нет и которое тоже возит он, Рогволд.

Красивая система. Он строил её камень за камнем. Войной такого соседа как Север не возьмёшь. Война жжёт склады, топит корабли и портит покупателя. Торговля покупателя бережёт. Она просто забирает у него всё, оставляя ровно столько, чтобы он дожил до следующей ярмарки и снова привёз свой лес.

— Обратный поток, — продолжал казначей, перевернув лист. — Соль ушла на Север тремя караванами, цену держим тройную против нашего берега. Берут, куда денутся. Без соли у них к зиме сгниёт всё, что засолено не будет. Пшеница идёт ровно, столичная знать Севера без белого хлеба за стол не садится, спасибо ей за это. Вино церковное — по прежней росписи. Серебро в слитках отпускаем скупо, как велено: их Князю скоро дружину содержать нечем будет.

— Что по долгам?

— Растут, государь. — В голосе казначея прорезалось удовольствие мастера, у которого сходится баланс. — Казна Всеволода пустеет. Ратмиров должен нашим банкам столько, что проще его купить, чем рассчитать. Меркулов рядом. Ещё два-три года при нынешнем ходе, и…

— И Всеволод придёт ко мне сам, — закончил Рогволд. — Просить серебра на дружину. Под залог шахт и лесов.

Он отвернулся от окна. Кабинет у него был устроен под стать хозяину: ни оружия по стенам, ни охотничьих трофеев. Карты, весы для монет, счётные доски, полки с торговыми книгами. Единственной роскошью было стекло в окнах, но стекло Рогволд считал не роскошью, а вывеской. Пусть каждый посол, глядя сквозь него на бухту, понимает, с кем говорит.

— Без войны, — сказал он, садясь за стол. — Запомни это, Милован, и детям своим передай. Север нельзя завоевать. Там снег, там злые люди и длинные зимы, там сгорело три войска до нас. Север можно только купить. По частям, в рассрочку, его же руками. Мы заберём его за долги, и его бояре сами привезут нам ключи, потому что будут должны нам больше, чем своему Князю.

Казначей склонил голову с видом человека, слышавшего эту истину много раз и не уставшего от неё.

В дверь постучали. Вошёл Творимир, начальник Тайной канцелярии, сухой человек с лицом, которое не запоминалось. В руках он держал плоскую шкатулку.

— Государь. Кречетом из северной столицы. Личная печать посла Хрипунова.

Рогволд посмотрел на шкатулку.

Кречет — дорогая почта. Птицу гоняют, когда счёт идёт на дни. А Хрипунов не паникёр: он сидит на Севере восемь лет, он пережил там два неурожая и одну боярскую резню, и за восемь лет кречетом писал дважды. Оба раза новости стоили птицы.

— Оставьте меня оба, — сказал Рогволд.

Казначей с Творимиром вышли. Рогволд взял шкатулку, взвесил на ладони и сломал печать.

Внутри лежал лист, исписанный убористым шифром, и Рогволд начал читать, переводя с листа.

Первые строки он пробежал с недоумением. Перечитал.

«Турнир поваров». «Трактирщик из трущоб». «Жареная репа».

Рогволд отложил лист и некоторое время смотрел в окно, на лес мачт. Потом придвинул лист обратно.

Хрипунов не паникёр. Он не гоняет кречета ради репы. Значит, читать надо дальше и медленно.

Первый раз он пробежал донесение целиком, чтобы увидеть форму, а второй пошёл медленно, с пером в руке. Отец научил его этому нехитрому ремеслу. В любом донесении, говорил старик, половина — глина, а половина — руда, и дурак глотает всё подряд, зато хозяин сперва промывает.

Он промывал.

Глины хватало. Турнир, трибуны, жареная репа, шестилетний поварёнок, рыдающий заморский мастер — балаган, достойный ярмарочного зазывалы, а не посла. Рогволд отжимал эту воду и смотрел, что оседает на дне.