Шеф с системой. Новый вызов (СИ), стр. 5

— Откуда? — спросила она в упор.

— Оттуда же, откуда сахар из свёклы и мороз из соли. — Я развёл руками. — Считайте, что мне много хороших снов снится. Вопрос в другом, Аглая Павловна. Рисовать я умею только внешний вид. Лекала делать, кроить и ставить дело — нет, и учиться некогда. Нужен человек, который возьмёт всё это и превратит в империю.

— И?

— И я сижу у неё в гостиной, пью её чай.

Аглая Павловна засмеялась. Смеялась она хорошо, в голос, без жеманства, и я подумал, что этот смех в её доме звучит нечасто.

— Ах, Веверин. — Она промокнула глаза платком. — Я его позвала лекала выпросить, а он мне сватает империю.

— Предлагаю пакт. — Я стал серьёзным. — Условия такие. С меня: рисунки, идеи, сколько потянете, и монополия. Никому другому я этого не дам ни за какие деньги. С вас дело целиком. Мастерские, люди, торговля, показы. Сначала Вольный Град. Потом, когда закреплюсь в столице, — столица, я открою вам двери, которые открываются мне. А когда наши бояре начнут ходить по струнке в вашем крое, примемся переодевать соседей. Вот тогда и посчитаем, кто кому что подарил.

Она долго молчала. Пальцы постукивали по подлокотнику, взгляд ушёл куда-то за моё плечо, и я не мешал: человек считал. Наконец она посмотрела на меня.

— Условие у меня одно, Веверин. В кройку и цвета ты не лезешь. Рисунки давай какие хочешь, а что из них шить, кому и почём — решаю я. Ты в тканях понимаешь примерно как я в твоих отварах.

— Согласен. Я и не собирался лезть.

— Тогда договорились. — Она кивнула спокойно, как подписывают обычную сделку, и только пятна румянца на скулах выдавали, что сделка не из обычных. — Бумаги составим до твоего отъезда, пришлю стряпчего. И портного своего отправь ко мне завтра же, вместе с лекалами, пока ты не уехал и всё это не легло на полку ещё на три года.

— Завтра будет.

Аглая Павловна подлила мне чаю, и по её лицу я понял, что разговор не кончен. Она умела заканчивать беседы мгновенно, одним наклоном головы, после которого гость сам вставал и откланивался.

— Теперь ещё об одном. — Она грела ладони о чашку. — С Варей решили, с делом решили. А что ты надумал с детьми? Ты им фамилию дал, весь город об этом только и говорит. Фамилия — это хорошо. А дальше?

— Дальше так. С собой в столицу беру поваров. Матвея, Макара, Тимку и Гришку. Остальные остаются дома, при Варе. Хозяйство, учёба, работа в трактире.

— Всё как было, — повторила она, и в голосе появилась знакомая нота. — Веверин, а тебе не приходило в голову, что для них это уже мало?

— Приходило. — Я отставил чашку. — За этим, честно говоря, я тоже к вам шёл, просто вы опередили. Смотрите сами, что получается. Фамилию я им дал, землю дал, в метрику вписал. По бумагам они теперь наследники боярского рода. А по сути? Читает из всех сносно один Тимка, и то потому, что я заставлял ради рецептов. Маша вон у вас со слогами воюет. Счёт знают на уровне лотка: сдачу посчитать могут, смету — нет. Про то, как держать себя за столом я вообще молчу. Я подготовил сытых, здоровых, работящих ребят. Теперь мне нужно вырастить наследников, у которых имя не будет висеть на вырост, как чужой кафтан.

— И ты хочешь…

— Хочу просить вас взять их учение на себя. — Я сказал это прямо. — Не самой с указкой стоять, понятно. Найти учителей. Выстроить порядок обучения, спрашивать с них, гонять лентяев. Вы Машу учите — я видел, как она у вас читает. Она за месяц у вас взяла больше, чем за полгода у нас дома, потому что дома её жалеют, а у вас с неё требуют. Вот такое мне нужно для всех. Деньги это не вопрос. Лучше вас я никого не знаю для этого дела.

Аглая Павловна смотрела на меня поверх чашки. За стеной, будто по заказу, Машин голос упрямо одолевал очередную строку.

— Знаешь, что в тебе удобно, Веверин? — сказала она наконец. — С тобой не надо торговаться о главном. Другой бы мялся, подводил издалека, намекал. Ты пришёл и выложил: вот дети, вот задача, вот деньги, берись. — Она поставила чашку. — Берусь. Раз уж мы с тобой сегодня столько наворотили, детей я тем более не отдам кому попало. Учителей найду сама, здешних знаю наперечёт, за парой пошлю в столицу. Порядок будет такой. Грамота и счёт всем без разбору, дальше посмотрим, у кого к чему голова. И предупреждаю сразу, что жалеть не буду. Маша тебе подтвердит, у меня плачут, но читают.

— На это и рассчитываю.

— С Варей согласую сама, она теперь Наместница, при ней и договоримся. — Аглая Павловна усмехнулась чему-то своему. — Надо же. Утром у меня была одна ученица. К вечеру дело на пол-Севера и стряпчий на неделю работы. Насыщенно ты ходишь в гости, Веверин.

Она сказала это ворчливо, но глаза у неё блестели, и усталости в них не было ни на грош. Я знал этот блеск. Так блестят глаза у мастера, которого загрузили работой после долгого простоя.

И именно поэтому я решил, что можно загрузить ещё.

— Раз пошёл такой разговор, Аглая Павловна… — Я откинулся на спинку. — Есть у меня ещё одна мысль. Только сразу предупреждаю: она вам сперва не понравится.

— Батюшки. — Она подняла бровь. — Это что же должно быть, чтобы мне сегодня не понравилось?

— Школа, — сказал я. — Городская. Та, что Совет Господ строит на белозёровские деньги.

— Школа. — Аглая Павловна произнесла это слово с большим сомнением. — Та самая, которую строят на деньги, что вытрясли из Белозёрова у городских ворот? Слышала, как же. Весь город хохотал: человек грабил Вольный Град, а теперь на его золото ставят школу с приютом. Твоя работа, говорят.

— Моя. Так вот, я хочу, чтобы вы взяли её под своё крыло. Так же, как моих детей. Учителя, порядок, программа.

Она поставила чашку. Посмотрела на меня внимательно, проверяя, не шучу ли.

— Веверин. Городская школа. Для кого она? Для слободских, для посадских, для сирот из приюта. Оборванцы, дети грузчиков и торговок. Зачем мне эти заботы? Твои — понятно. Они наследники рода, наше общее дело, тут и говорить не о чем. Но чужая голытьба со всего города? У меня, прости, не богадельня.

— А я вам не богадельню предлагаю. — Я подался вперёд. — Я предлагаю вложение. Самое прибыльное на Севере, только прибыль в нём считается не за год, а за десять. Смотрите со своей стороны, с купеческой. Вот у вас будет Модный Дом. Мастерские, торговля, счётные книги. Кого вы туда наймёте?

— Мастеров найму, приказчиков…

— Где возьмёте? — перебил я. — Грамотный приказчик в этом городе на вес серебра, вы это знаете лучше меня, вы их перекупаете друг у друга. Мастерица, которая может прочесть заказ и записать мерки, — редкость. Работник, умеющий свести смету, — сокровище, его держат и не отпускают. А теперь посчитайте, сколько таких понадобится через пять лет. Мне — на мануфактуры, вам — на мастерские, Демидову — на его торговую сеть, Князю — на всё, что мы затеваем. Сотни, Аглая Павловна. Их нет. Их неоткуда взять, потому что никто их не растит. Мы с вами строим новую экономику на людях, которых не существует.

Она молчала, и я видел, что мысли у неё забегали.

— Работник, который умеет читать, писать и считать, приносит вдесятеро больше того, кто складывает два и два на пальцах. Потому, что ему можно доверить дело, а не только тачку. Из школы на сто детей через пять лет выйдет сотня таких работников. Кто-то встанет к вам в мастерские, кто-то ко мне на производство, кто-то в лавки, в приказы, на верфи. И все они будут помнить, где выучились. Чей порядок в той школе стоял, чьи учителя их учили.

— Так. — Аглая Павловна сощурилась. — А дворяне что скажут? Им холопская грамотность поперёк горла. Учёный мужик — дерзкий мужик, так у нас считают. И Церковь, между прочим, учит при храмах, ей чужая школа…

— Дворяне пусть говорят что хотят, мы строим дело, а не спрашиваем разрешения. — Я пожал плечами. — Тем более что половина этих дворян через год будет должна либо мне, либо вам. А с Церковью проще, чем кажется. Церковная наука — про душу, и пусть про душу остаётся, я туда не полезу ни на шаг. Наша — про смету и чертёж. Это разные науки. Илариону я объясню сам, у нас с ним найдётся общий язык. Он человек умный и первый поймёт, что грамотная паства жертвует щедрее неграмотной.