Шеф с системой. Новый вызов (СИ), стр. 48

Секунду в палате стояла тишина.

Потом Василиса увидела, как поднимается Меркулов, и почти обрадовалась: значит, будет драка, и всё станет понятно.

Драка началась раньше, чем он раскрыл рот.

— Да ты!.. — Щербатов вскочил, красный до шеи. — Да ты соображаешь, что говоришь⁈ Мои житницы — моё зерно! Ты мне будешь указывать, кому я его дам⁈

— Оброк убавлять! — заорал Ратмиров. — А мне с чего жить прикажешь⁈ Я дружину чем кормлю, воздухом⁈

— Мужик за плату уйдёт — а пахать кто будет⁈

— Он их всех переманит, вот в чём дело! Он их к себе переманит и всё!

— Государь! Это что же, повар нам про наши вотчины будет рассказывать?

— Повар! — Щербатов даже задохнулся. — Государь, при всём почтении: кто он таков⁈ Он холоп с ножом! Ему пятки лизать за то, что он хлеб печёт, а он в боярские дела лезет!

— Веверины — род опальный, а он на нём выехал!

— Из грязи!

Слов стало не разобрать. Кричали уже все крупные, разом, стоя, и в этом крике Василиса ясно услышала то, чего не было даже при слове «блокада»: страх за уклад. Им сказали, что мужик может быть человеком, и они завыли.

Всеволод медленно поднимался из-за стола. Лицо у него наливалось тяжёлой кровью, ладонь легла на столешницу.

Богдан рядом закаменел.

— Сейчас, — выдохнул он. — Сейчас государь их…

Государь не успел.

Веверин засмеялся.

Он смеялся громко, в голос, запрокинув голову, — так смеются на ярмарке, когда скоморох удачно упал. Он хохотал посреди боярской палаты, где тридцать родов орали ему в лицо, и от этого смеха палата начала затыкаться. Один за другим. Щербатов замолчал на полуслове, с открытым ртом. Ратмиров сел.

— Ты… ты чего? — сказал кто-то растерянно.

— Простите, бояре. — Веверин вытер глаза. — Простите, ради бога. Не над вами. Просто вспомнил.

— Чего вспомнил⁈

— Мужика одного. Фомой звали, в Слободке жил. — Он всё ещё улыбался. — Была у него корова.

— Какая корова⁈ — рявкнул Щербатов.

— Обыкновенная. Только Фома был человек хозяйственный, зря добро не переводил. Сеном её не кормил — дорого. Кормил соломой с крыши, а как солома кончилась, стал драньём с забора. Доил трижды в день, чтоб побольше вышло. А если молока мало — бил. Для науки, чтоб не ленилась.

В палате повисло молчание.

— Корова, ясное дело, сдохла, — сказал Веверин. — И вот стоит Фома над коровой и говорит: «Порода дрянная. Вот у соседа корова так корова, потому что заморская. Надо за морем покупать».

Тишина стала совершенно особенной.

Василиса поймала себя на том, что перестала дышать. Она видела, как медленно наливаются багровым лица за столом, по мере того как до каждого доходило.

Первым поднялся Меркулов.

— Ты, — сказал он тихо, — сейчас нас коровами назвал?

— Что вы, Данила Иванович. — Веверин смотрел на него честными глазами. — Вас — Фомами.

Палата взорвалась.

Что кричали, Василиса уже не разбирала. Кто-то бил по столу, кто-то лез через лавку, старый Карпов держал своего зятя за плечо, Иларион у стены хохотал, не скрываясь.

Всеволод стоял, опершись на стол, и молчал. Он не багровел больше. Он смотрел на Веверина сверху, и лицо у него было такое, будто он ждал этой минуты весь день и не собирался её сокращать.

Веверин дал им покричать. Он стоял посреди палаты, засунув большие пальцы за пояс, и ждал спокойно.

А потом сказал — негромко, но так, что услышали все:

— Бояре. А давайте поспорим?

Глава 21

Палата висела ровно один удар сердца. Потом рвануло.

— Спорить⁈

— С кем ты спорить собрался, смерд?

— Государь, он нас коровами обозвал!

— Фомами, — уточнил от стены Иларион. — Коровами не называл, бояре, вы уж не наговаривайте.

— Молчал бы, отче!

— Молчу.

— За государеву спину спрятался и лает!

— Опальный род! Дед его в холопы за долги пошёл!

— Дед пошёл, а внук нам про наши житницы рассказывает!

Я стоял и не двигался.

Кричали от души, с настоящей ненавистью, а я слушал этот крик и думал, что так ведёт себя бульон, если под ним прибавить огня. Муть, шум, брызги через край. Снимать надо не суетясь, широкой шумовкой, и снимать до того, как всё осядет обратно.

Пока снимал глазами.

Щербатов орал громче всех, потому что за ним стояли две сотни дворов, три сундука долговых грамот и ни одного мастера. Ратмиров кричал, но косился на Голицына и уже считал. А Меркулов не кричал вовсе. Он ждал, пока горластые выдохнутся, чтобы говорить самому в тишине.

Умный человек Данила Иванович.

Я поднял руку, и на меня, конечно, не посмотрели. Тогда я заговорил тихо и проняло.

— Вы до сих пор не поняли, бояре.

Услышал ближний. За ним ещё двое. Крик пошёл на убыль сам собой, потому что людям всегда хочется расслышать то, что говорят тихо.

— Чего мы не поняли? — крикнул Щербатов.

— Вы думаете, будто Князь меня от вас прикрывает.

Я обвёл их взглядом.

— Всё наоборот. Это Князь вас от меня прикрывает.

— Ты ополоумел, — выдохнул Ратмиров.

— Может быть. Но раз уж вы всё равно на меня орёте, послушайте заодно, что бы я сделал, не будь у нас с государем уговора. Раз в жизни полезно поглядеть на свои дела с чужого места.

— Государь!.. — начал Щербатов.

— Пусть говорит, — сказал Всеволод, не поднимая головы.

— Спасибо, государь.

Я подошёл к столу и оперся ладонями напротив Меркулова.

— С тебя и начну, Данила Иванович, ты у нас самый крупный. Первым делом я залил бы Север дешёвой солью. Не через год, через месяц. Семь ключей по Верхней волости стоят брошенные, устав написан, мастеров выучу за две седмицы. Поставил бы цену вдвое ниже твоей и держал бы полгода себе в убыток. Мне есть чем этот убыток закрыть, а тебе нечем.

Меркулов молчал.

— Дальше я забрал бы у вас мастеров.

— Это как ты их заберёшь? — не выдержал Голицын. — Они мои!

— Кузнец твой что имеет, Матвей Матвеич?

— Кормится. Изба, огород, оброк скощен.

— Кормится. А я даю два раза в месяц серебром на руки, дом, уголь и железо за свой счёт. Работает восемь часов, за науку плачу отдельно. И зову его уважительно, потому что он мастер, а не тягло. Долго он у тебя пробудет?

Голицын открыл рот и закрыл.

— Я даже сманивать никого не стану. Просто дам знать, что беру. Придут сами, сбегут от вас с семьями и с инструментом. Ко мне так уже приходили и никто их за руку не тянул.

По палате прошло движение. Ратмиров переглянулся с Голицыным, и на этот раз оба не крикнули.

— Промыслы у вас встанут к осени, — сказал я. — Тогда вам понадобятся деньги, и вы пойдёте к ростовщикам. А ваши долговые грамоты к тому времени будут скуплены. Не мной. Я в этом деле никто, у меня ни имени, ни родословной, мне их никто не продаст. Через людей, у которых имя есть.

Головы повернулись к Гостиной сотне.

Демидов сидел неподвижно.

— Фрол Лукич. — Голос у Щербатова сел. — Ты чего молчишь-то?

— А что тут скажешь, Пётр Саввич. — Демидов не повернулся. — Александр Владимирович излагает верно. Так это и делается.

— Ты бы стал⁈

— Я купец. Предложат выкупить долг с барышом — выкуплю. У меня к твоим грамотам ни любви, ни ненависти, у меня к ним цена.

Щербатов плюхнулся на лавку, словно его ноги перестали держать.

— Дальше рассказывать?

Мне не ответили.

— Дальше скучно. Дальше вы приезжаете в нетопленые усадьбы, потому что дрова возить некому, все возчики у меня. В амбарах пусто, зерно ушло за долг. Дружина расходится, потому что ест каждый день. И сидите вы в холодных палатах со своей родословной. И тут выясняется, что родословную съесть нельзя. Вот беда, да?

Я оттолкнулся от стола и медленно пошёл вдоль него.

Они смотрели на меня все. И в их глазах стояло одно и то же выражение, знакомое мне по Белозёрову, — выражение человека, который только что заново сложил столбик и получил другую сумму.