Шеф с системой. Новый вызов (СИ), стр. 47

Одоевский поднялся.

Василиса сцепила пальцы на коленях.

— Поел, — сказал Одоевский. Голос у него был старый, но твёрдый. — Хороший хлеб.

— У тебя лес есть?

— Есть лес. Сосняк по речке Утке, восемь вёрст. Пожни ещё есть, — он выждал ровно столько, сколько надо, — которые у меня третий год Меркуловы отсуживают.

— Люди?

— Люди есть. Сорок дворов, и все руки при них.

— Возьмёшь варницу? Лес твой, работники твои, цена твёрдая, договор с записью в казне.

Одоевский помолчал. Оглянулся на свои лавки, где сидели пятнадцать родов и смотрели ему в спину.

— Возьму, — сказал он.

— Тучков. Подвод у тебя сколько?

Старик Тучков встал, оглядываясь на братьев.

— Сорок… сорок две.

— Сорок две подводы под соль и солонину. Возьмёшь?

— Так, а платить кто…

— Одоевский тебе платить будет, из своей доли. Не я. — Веверин уже смотрел дальше. — Пеньковы! У вас смолокурни, я справлялся. Бочки нужны. Возьмётесь?

Пеньков-старший встал, стукнулся коленом о лавку и от этого разозлился:

— А чего ж не взяться! Возьмёмся! Только пусть нам сперва…

— Всё после, — сказал Веверин. — Сейчас мне нужно одно слово: да или нет.

— Да!

— Ржевские?

— Мы за Одоевским! — крикнули все четверо разом, и по палате прокатился смешок.

Василиса смотрела, как пошла её работа. Один за другим, вдоль дальней стены, вставали рода, которых за этим столом отродясь не спрашивали. Одоевский. Тучков с братьями. Пеньковы. Ржевские. Ещё, ещё, ещё.

Она сидела очень прямо и очень тихо, потому что заплакать сейчас было бы совершенно недопустимо.

— Пятнадцать родов, государь, — сказал Веверин, обернувшись к Князю. — Вот тебе лес, подводы, бочки, люди и мастера. Малые рода тянут цепочку целиком, крупным остаётся войти в неё старшими и получать свою долю. Так тоже можно, никто не обидится.

Меркулов поднял голову.

— Погоди-погоди, — медленно сказал он. — Это когда же вы успели их…

— Мы нос по ветру держим, — сказал Богдан.

Он поднялся во весь свой рост, и Василиса поняла, что муж всё-таки не удержался.

— Против державы война идет. Нам собираться надо, — сказал Богдан. — Пока ты на соль жаловался, мы собирали, потому что мы битые.

Меркулов смотрел на него так, будто у него на глазах заговорила мебель.

— Ты? Боровичский?

— Я, Боровичский. — Богдан сел и добавил уже спокойнее: — Мы теперь в цепочке. Лес возим.

Василиса тихонько наступила мужу на ногу. Богдан наступил ей в ответ, и это было приятнее, чем всё, что она слышала за сегодняшний день.

— Государь! — Ратмиров вскочил. — Дозволь и нам!.. У меня железо, у меня кузнецы, кто цирены ковать будет⁈

— Погоди со своим железом, у нас пожни!..

— Господа, а бочки-то нужны каждому!..

— Тихо! — рявкнул Всеволод, и палата смолкла. — Записываться будете завтра, у Демидова, по росписи. Сегодня решаем главное. Фрол Лукич — твоё слово.

Демидов поднялся.

— Слово Гостиной сотни такое, — сказал он. — Расчёты в державе встали, серебра нет. Стало быть, временно торговать надо без серебра. Сотня даёт свои грамоты — под общий заклад, под мою печать. Купец купцу верит на слово, если за словом стоит имя. Наше имя стоит.

— Бумажками торговать? — недоверчиво протянул кто-то.

— Бумажками, — согласился Демидов. — А ты, боярин, погляди на свою мошну и скажи мне, чем ты торговать собрался. Медью?

Ответить было нечего, и Ратмиров сел.

Всеволод оглядел палату.

— Стало быть, договорились, — сказал он. — Цепочки. Роспись у Демидова. Устав в двух казнах. Кто не хочет — я не неволю, живите как жили, только на мою руку потом не рассчитывайте.

По палате прошёл согласный гул. Крупные соглашались нехотя, будто им зуб рвали, но соглашались.

Василиса выдохнула.

Дело было сделано. Дальше, по всем понятиям, оставалось только выпить за согласие и разъехаться. Она даже подумала о том, что успеет к вечеру написать письмо детям.

И тут Веверин снова вышел на середину палаты.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда, бояре, самое главное. Всё, о чём мы сейчас договорились, работать не будет.

— Не будет работать? — переспросил Голицын. — Это как — не будет? Мы полдня рядились!

— Рядились вы хорошо, — сказал Веверин. — Только рядились вы, бояре, о сырье.

— О чём?

— О сырье. Лес, соль, рыба, шкуры. — Он загибал пальцы, обходя стол. — Никита Фёдорович валит сосняк, Тучков везёт, Пеньковы гонят смолу, другие варницу берут. Всё верно, всё нужно. Только сырьё — это самые дешёвые деньги на свете. За море идёт бочка смолы, а обратно приходит одна корабельная снасть, и стоит она как десять бочек. Разница остаётся у них. Так у нас было при твоём деде, государь, так и сейчас.

— Ну а ты чего хочешь? — крикнул Щербатов.

— Я хочу, чтобы за море шла снасть. Солонина вместо соли, сукно вместо льна, гвоздь и коса вместо крицы, сыр вместо молока. Это называется производство. И вот тут, бояре, начинается разговор, ради которого я, собственно, и вернулся с того света.

Он остановился у середины стола.

— Производство держится не на земле и не на серебре. Оно держится на мастере.

— Найдём мастеров, — сказал Ратмиров. — Выпишем.

— Откуда?

— Да хоть из-за моря!

— Из-за моря сейчас даже соль не едет, — заметил Демидов, не поднимая головы.

Ратмиров осёкся.

— Значит, из своих, — сказал Веверин. — А теперь считайте вместе со мной, я быстро. Варница — это не яма и не костёр. Это человек, который двое суток без сна держит жар и знает, в какой миг снимать соль, а в какой перелить рассол. Ошибётся — вся варка в брак, и это ваши деньги, не его. Сыроварня — это человек, который чует нутром, когда молоко пошло. Кузня, где куют не подковы, а косы, — это мастер, которого учат пару лет. — Он оглядел стол. — Скажите мне, бояре, откуда у вас возьмутся такие люди?

— Из мужиков и возьмутся, — буркнул кто-то. — Мало у нас мужиков, что ли.

— Мужиков много. Мастеров нет.

— Так пусть учатся!

— На чём? — спросил Веверин. — Мужик у вас с осени до весны считает, доживёт ли, потому что за недоимку вы у него забрали то, чем он думал зимовать. Он у вас работает из-под палки и работает ровно настолько, чтобы не били. Он у вас ворует, потому что иначе не выживет, и бежит, если сумеет добежать. Такому человеку доверить варницу нельзя. Не потому, что он глуп. Потому, что ему всё равно: цирен сгорит — и ладно, не его.

По палате прошёл недобрый ропот.

— А в Слободке у меня, — сказал Веверин, — кузнец Сидор имел медь в месяц и ковал подковы. Сейчас у него серебро и артель. И знаете, что он делает, когда у него горн подводит? Он ночует у горна, чтобы переложить и к утру запустить.

— Тьфу! — не выдержал Щербатов. — Купил ты его, вот и весь секрет!

— Купил. За серебро и за то, что с ним разговаривают как с человеком. — Веверин пожал плечами. — Это, боярин, дешевле, чем нанимать мастера за морем, и много дешевле, чем не иметь его вовсе.

Он вернулся на середину и остановился напротив Меркулова.

— Поэтому, государь, начинать надо не с варниц и не с цепочек. Начинать надо с тех, кто у этих варниц встанет. Я говорю о трёх вещах, и всё это ты можешь объявить хоть завтра.

Он поднял палец.

— Первое. Семенное зерно голодной весной — из боярских житниц, взаймы, под осенний выкуп по твёрдой цене. Не в кабалу. В долг. Потому что зерна державе надо будет много. Посевная на носу.

Второй палец.

— Второе. Недород — не вина мужика. В недород оброк убавлять по записи, а не вытрясать до последнего, потому что вытрясенный мужик весной уходит в лес и на будущий год не даст вам ничего.

Третий.

— Третье. Кто ушёл работать на варницу, на мануфактуру, в артель — тот работает за достойную плату, потому что он не может пахать, а ему семью содержать. За неё он из кожи вылезет, а сделает как надо.

Он опустил руку.

— Вот и всё, бояре. Пора понять, что мы воюем и чем быстрее вы перейдете на новые правила, тем меньше потеряете.