Шеф с системой. Новый вызов (СИ), стр. 37

— Хороший, — сказал Макар, и разговор был окончен, но что-то между ними установилось, потому что Пафнутий больше к печи не подходил, доверил.

При формовке я показал, как оглаживать ковриги мокрыми руками, чтобы корка вышла глянцевой, и как насекать поверху. На расстойку встали два ряда хлебов: строгие круглые — «ваши, монастырские, канон» — и мои, продолговатые, обсыпанные цельным кориандром.

— А чего два сорта-то? — спросил Митрофан.

— А того, что хлеб — как служба, — ответил я. — Есть будничная, есть праздничная. Ваш круглый — на каждый день, всем и каждому, дёшево. Мой — на боярский стол, вдвое дороже, и пусть бояре ещё в очередь встанут. Одна наука — два хлеба.

— Погоди, как это дороже вдвое… — Пафнутий нахмурился было, и тут с лавки у двери подал голос Иларион, пришедший к расстойке:

— А вот это, отец хлебодар, уже не твоя наука, а моя. Ты пеки. Считать буду я.

Хлебы подходили час, и час этот поварня провела в лучшем виде безделья — за столом, со сбитнем. Пафнутий выспрашивал у пацанов про турнир, не веря половине и восторгаясь второй половиной. Гришка показывал в лицах, как кланялся заморский повар. Иларион вставлял ехидные примечания. Потом Макар сказал от печи: «Пора», — и стало тихо.

Сажали хлебы всей поварнёй на длинных лопатах, и Пафнутий у устья печи шевелил губами — молился. Заслонка встала на место.

— Всё, — сказал я. — Теперь час — и оно наше… или мы его. Кто куда, а я бы поспал, ночь короткая была.

Поспать не вышло.

Через час поварня пахла так, что запах перестал в ней помещаться. Он выполз в сени, во двор, пополз по подворью — тёмный, сладкий, пряный дух печёной ржи, ни на что здешнее не похожий. И подворье потянулось на запах. Сначала пришли двое владычников с поста — «мимо шли». Потом келарь — «по делу». Потом отец эконом, который до того не заходил принципиально. К моменту, когда Пафнутий отвалил заслонку и вынул на лопате первую ковригу — в поварне и сенях стояло десятка два народу, и все молчали, как на службе.

— Не резать, — сказал я в наступившей тишине, и по толпе прошёл общий стон. — Ржаному выстояться надо, иначе заклёкнет. До вечера, честная братия. До вечера!

— Ты человек или кто? — с тоской спросил Иларион.

И вот в этот момент, поверх стона и смеха, от дверей произнесли негромко:

— А что здесь, позвольте узнать, происходит?

Толпа в сенях раздалась, как вода. В поварню, опираясь на посох, входил высокий сухощавый старик с длинной седой бородой, а за его плечом маячил бледный келейник.

Патриарх Феофан смотрел на ковригу, на меня, на притихшую поварню — и ноздри его, сколько он ни держал лицо, жили своей жизнью.

— А происходит у нас, Владыка, — Иларион поднялся с лавки без спешки, — хлебная наука. О которой я тебе докладывал.

— Ты докладывал один восторг. — Феофан прошёл в поварню, и толпа в сенях испарилась сама. — А восторг твой я за всё время слышал дважды, и оба раза он мне дорого обошёлся.

Он остановился напротив меня. Цепкие глаза прошлись сверху вниз.

— Боярин Веверин. В прошлый раз я видел тебя на арене, и половина Севера ревела твоё имя. Нынче вся столица тебя отпела, а ты у меня в поварне, в муке. Занятно живёшь.

— Стараюсь не скучать, Владыка.

— Вижу. — Он повернулся к ковриге на лопате, и ноздри его дрогнули. — Режь. Попробуем, за чем я шёл через двор.

— Нельзя, Владыка.

Стало очень тихо. Нектарий за плечом Патриарха окаменел.

— Нельзя, — повторил Феофан без выражения. — Мне.

— Хлебу нельзя, ты ни при чём. Ржаному надо выстояться до вечера, иначе мякиш заклёкнет. Приходи к вечерне — разрежем при тебе, первый ломоть твой.

Феофан смотрел на меня, наверное, пять ударов сердца. Уголок рта дрогнул, обозначая тень улыбки.

— Нектарий. Запиши где-нибудь: в моей патриархии сыскался человек, который сказал мне «нельзя» и не перекрестился. — Он опёрся на посох. — Ладно, Александр. До вечерни. Тогда о деле. Замысел мне Иларион изложил. От тебя хочу коротко услышать: что даёшь, что просишь.

Наш человек патриарх. Ни «здравствуй», ни «как добрался». Сразу к делу.

— Даю рецепт. Пафнутий уже умеет и научит любую обитель. Будете его печь и поставлять на всю державу.

— Так. Просишь что?

— Честную цену на простой хлеб. Всегда. Даже когда рожь подорожает — а она подорожает, Владыка, и скоро.

Феофан прищурился.

— С чего бы? Пшеницу — слышал, придерживают, а рожь своя, её у нас море.

— Море. Только едоков у этого моря скоро прибудет. Пшеницы нет — знать, дворня, трактиры сядут на рожь. Спрос вниз съезжает, Владыка: бьют по боярскому хлебу — дорожает мужицкий. А перекупщики эту цепочку уже считают, поверь, и скупают рожь сегодня, чтобы продать втридорога завтра. Я по соли это видел. Месяц назад была обычная, сейчас втрое.

Феофан молчал, глядя на меня, и я почти слышал, как за сухим лбом щёлкают костяшки.

— Сытый город молится, — добавил я. — Голодный жжёт. Вот вся моя просьба, Владыка. Когда рожь полезет вверх, монастырский хлеб должен стоять на месте. Это будет стоить Церкви серебра. А купит — весь Север.

— Ещё что-нибудь?

— Разговор. После Совета. О людях, которых закон держит за скот, а Церковь могла бы — за людей. Приду не с просьбой, с делом. Как с этим хлебом.

— К хлебу, стало быть, прилагается ересь. — Он произнёс это спокойно. — Ну, от тебя иного не ждали. После Совета. — Феофан прошёл вдоль стола, тронул пальцем тёплую ковригу. Помолчал. — Я много лет плачу из церковной казны за войны нашего Князя и молюсь, чтобы он повернулся от меча к торговле. Не помогло. А потом на Севере завёлся повар — и Князь вдруг Совет собирает. — Он обернулся. — Я в совпадения не верю, Веверин. Церковь на Совете встанет там, где встанешь ты. Хлеб беру. Цену держу, на том моё патриаршее слово. — И, чуть теплее добавил: — А теперь покажи заварку. Иларион расписал чудо, а я чудеса проверяю пальцами.

Кадку раскрыли. Феофан зачерпнул, растёр гущу пальцами, понюхал, лизнул. Пафнутий рядом страдал от гордости.

— Патока. Из ржи, которой у нас завалены три губернии. — Патриарх выпрямился. — Нектарий, пиши: Пафнутия с седмицы на разъезд по обителям, учить печь по-новому. К Покрову хочу роспись по всем епархиям.

— А хлебы кто печь будет⁈ — ахнул Пафнутий и сам испугался своего голоса.

— Ученики, отец хлебодар, — сказал Феофан, не обернувшись. — На то ты и мастер, чтобы после тебя оставались ученики, а не сироты.

К вечерне в поварне собрались все, кто имел право тут быть, и многие сверх того. Резал Пафнутий — я отдал нож ему. Тёмный ломоть лёг на рушник перед Патриархом, и сзади кто-то громко сглотнул.

Феофан ел не спеша, с мёдом, который бесшумно возник у Нектария. Он съел половину третьего ломтя — и отодвинул рушник с видимым усилием.

— Простой пусть зовётся монастырским, тут думать нечего. А пряный… — Он посмотрел на ковригу, потом на меня. — Пряный пойдёт на столы Совета. Вот и пусть зовётся государев. Чтобы каждый, кто берёт ломоть, помнил, чьей державы рожь. — Он поднялся и взял посох. — Иларион. Помнишь, писал мне зимой: через десять лет получим Север?

— Помню, Владыка.

— Врал. — Феофан бросил последний взгляд на поварню и пошёл к дверям. — Года за три управимся.

Глава 17

На третье утро в хозяйственный двор вкатились две телеги. Демидов слово сдержал. Прибыл рассол.

Елизаров прибыл раньше телег и уже ходил по двору кругами.

— Ты видел цену на южную? Нет, ты видел? — начал он вместо приветствия. — Я вчера у Демидова чуть не сел, где стоял! У нас с тобой к осени триста окороков в засоле должны стоять! Хамон наш на соли держится! Будет соль по такой цене — и мы с тобой не купцы, а два дурака с дорогой свининой!

— Не будет. Показывай, кого привёл.

Привёл он двоих. Плотник Кузьма вошёл, поклонился и молча стал ждать. Печник Демьян ждать не умел.

— Данила Петрович, ты мне объясни всё-таки. — Он оглядывал двор с растущим подозрением. Его белёсые от извёстки брови ходили вверх-вниз. — Ты меня с заказа снял. С хорошего! Я боярину Щербатову трубу в поверне перекладываю. А тут что? Двор да бочки. Где печь? Что класть?