Шеф с системой. Новый вызов (СИ), стр. 21

И никто из них не глядел на пришедших мужиков. Ни на отцов, ни на связанного чужака.

Они все смотрели на заплечные мешки. На мешки, в которых мы несли остатки корневищ и рыбу. Один малец, лет пяти, потянул носом воздух — от мешков пахло варёным, — сглотнул. Кадычок дёрнулся на тонкой шее. Он не попросил. Только сглотнул ещё раз и продолжал смотреть.

За две жизни я видел много голода. Такого — не видел ни разу.

Толпа загудела. Они увидели волокушу со Жданом, к нему кинулась простоволосая женщина, запричитала. Потом разглядели меня.

Я шёл сквозь этот строй взглядов, и Система, непрошенно и услужливо подсвечивала мне то, от чего сводило челюсть. Пустота была везде. Ни одного тёплого пятна съестного на всех выселках — только тусклая россыпь в одной землянке, должно быть, последний семенной запас, который не тронут, потому что тронуть его — значит умереть не весной, так осенью.

Народ расступался, и из этого коридора навстречу нам вышел высокий, костистый старик, с белой бородой до пояса и глазами такими светлыми, что казались слепыми. Он опирался на посох, но спину держал прямо. Толпа стихла за его плечами сама.

Старик посмотрел на волокушу. На мужиков. На меня — взглядом, от которого ничего хорошего ждать не приходилось. И я видел, как с каждым мигом этого осмотра лицо его тяжелеет, потому что он уже всё посчитал. Живой боярин на выселках — это провал, беда и вопрос без хорошего ответа, всё в одном человеке.

— Силантий, — сказал он негромко. — Ко мне. Один.

— Пахом, тут вишь какое дело…

— Вижу я, какое дело. Вся деревня видит. — Старик повернулся. — Потому и говорю: один.

Они ушли к дальней землянке. Меня оставили посреди выселок — под доглядом Гордея с рогатиной, которую тот держал так, будто извинялся за неё.

Я стоял и смотрел на этих людей, пока два старика за земляной стеной решают, жить мне или нет. По уму полагалось бы прикидывать пути отхода, слушать, считать шаги до леса.

Но я смотрел на детей и мне вдруг стало плевать на то что они там надумают, на всю эту возню и все остальное.

Потому что дети подошли ближе к мешкам, которые мужики сложили у крайней землянки и стояли поодаль кольцом, глядя на дерюгу, за которой пахло варёными корневищами. Тот малец с тонкой шеей оказался ближе всех. Он держал за руку девчонку ещё меньше себя и что-то шептал ей, не отрывая глаз от мешков, — а она кивала, серьёзно, по-взрослому, и тоже не отрывала.

Гордей проследил мой взгляд и отвернулся. Рогатина в его руках опустилась совсем.

— Ты это, боярин… — глухо сказал он, глядя в сторону. — Ты не серчай на них. Не побираются они, приучены. Стоят просто.

— Вижу, что стоят, — сказал я. — Гордей. В мешках корневищ на добрый котёл и рыба осталась. Вода у вас есть, огонь есть. Чего ждём?

Гордей посмотрел на меня. На мешки. На дверь дальней землянки, за которой решалась моя судьба и куда следовало бы сходить за дозволением.

Потом махнул рукой и пошёл за котлом.

Глава 9

Савва выдрал сапог из грязи, поймал за повод чужую ошалевшую лошадь и лишь после этого позволил себе оглядеть луговину.

Смотреть было тошно. Поперёк настила косо сидела телега. В истоптанной траве валялись сети с каменными грузилами по кромке. Его люди, Владычного полка воины, сидели и лежали вдоль дороги, спутанные, как куры на возу перед ярмаркой. Брат Фотий, первый силач полка, ворочался в рваных ячеях и не мог встать: ноги ему перехлестнуло волосяной петлёй.

— Перекличка! — рявкнул Савва. — Раненых к телегам!

Злые, живые голоса откликались вразнобой. Он слушал вполуха, а сам считал по головам, быстрее всякой переклички. Пятнадцать его. Часть Первушиных. Все. Помятые, порезанные, Фотий вон босой остался — но дышали все до единого.

Началась работа, злая и стыдная. Сети с людей спарывали ножами. Ячея была крепкая, просмолённая, добрая рыбацкая ячея, какой не жалко брать крупняк. Фотий, пока с него срезали петлю, ругался сквозь зубы так, что двое молодых прыскали, а потом спохватился, глянул на своё полковое облачение и покаянно перекрестился разбитой рукой.

— Прости, Господи. — Он пошевелил освобождёнными ступнями и зашипел. — Савва, ты глянь, чем взяли. Верёвочкой. Меня. Верёвочкой, как телка.

— Телка хоть на мясо берут, — буркнул сосед, выпутывая из сети свой меч. — А нас просто так уронили.

Раны считали тут же, на ходу. У двоих помяты рёбра — конём приложило, когда валились. У троих резаные руки, но неглубоко. Своими же клинками в свалке порезали. Игнату распороло рукав вместе с кожей, брату Луке рогатиной разбило скулу. Всё. Ни одной колотой, ни одной рубленой раны. Их не били. Именно вязали.

Савва встал над этим счётом, как над ямой.

Он знал, как выглядит место, где бандиты напали на караван. Кровью обычно всё залито. Трупы, вспоротые тюки, добитые раненые. А тут телеги стояли нетронутые, ни один бочонок не скачен, ни один узел не взяли. Люди вышли из-под земли, спутали бойцов, как гусей к торгу, взяли одного человека — и растворились в лесу.

Одного.

Так не грабят. Так исполняют заказ.

У опрокинутой ямы, где взяли Александра, валялось брошенное барахло. Савва присел и нашёл обломанную рогатину. Оборванный лапоть — старый, чиненый лыком поверх лыка, валялся неподалёку. Савва повертел лапоть в руках. Тати с добычи ходят в приличной обуви. В таком лапте ходит нищета, которой чинить уже нечего, а босым нельзя.

— Матвей! — Савва развернулся к логу. — Дети!

— Целы! — Матвей уже шёл навстречу. Он был белый, щека дёргалась, но шаг ровный. — Все трое при мне. Гришка…

За его спиной с телеги спрыгнул Тимка. Спрыгнул неудачно, упал на колено, вскочил и пошёл к лесу — прямо, через луговину, на ходу вытаскивая свой поварской нож.

— Куда! — Матвей поймал его за шиворот одной рукой.

— Пусти! — Тимка рванулся так, что затрещала рубаха. — Они же уходят! Пока мы тут стоим, они же уходят, Матвей! Пусти, я сле… я хоть след…

— След Первуша возьмёт. Первуша, не ты.

— Да что твой Первуша!.. — Тимка развернулся, и Савва увидел его лицо — перекошенное, мокрое, злое на весь свет разом. — Мы же рядом ехали! Я же рядом ехал, понимаешь⁈ Через две телеги! И ничего… ничего не…

Он задохнулся. Матвей молча притянул его за шиворот к себе, и Тимка ткнулся лбом ему в плечо, вздрагивая. Макар стоял тут же, у телеги. Он не рвался никуда. Он подбирал с земли рассыпанную при налёте кладь — кувшин, второй, туес с солью — и составлял всё обратно по местам, и только по тому, как он выравнивал каждый кувшин, доводя до какой-то ему одному ведомой правильности, было видно, что творится у парня внутри.

Гришку несли двое Первушиных. Малец не бился в руках — хуже. Он висел и молча тянулся назад, к первой телеге, где трава лежала, как после медвежьей лёжки. Там взяли Александра.

Савва присел перед мальцом на корточки.

— Гриша. Глянь на меня. — Сухие глазищи повернулись к нему. — Его не убили. Понял? Если бы хотели — убили бы тут. Это быстрее. Его унесли живого. А живых находят.

— Найдёшь?

— Найду.

Слово выпало раньше, чем он его взвесил, а взвешивать было уже нечего. Иларион вручал ему рыжего со словами: береги, как чашу на литургии. И он берёг, а на предпоследний день пути отдал — из своих рук, на проверенном мосту. Владычному полку сегодня плюнули в лицо, прилюдно. Утираться Савва не собирался.

— Первуша!

— Тут.

Первуша уже стоял рядом, грязный по брови. В руках он вертел обрывок волосяной верёвки: мял, щупал, нюхнул даже, как пёс чужой след.

— Конский волос, тройное плетение, — сказал он. — Так на лося вьют. Савва, это не тати. Половина крестьян это точно. Очень уж неумелые. Но трое-четверо из них брали грамотно. Нас взяли, как зверя берут: снастью да ямой. По науке.

— Крестьяне при ловчих. — Савва показал ему лапоть. — Глянь на обувку. Голь. А снасть просмолённая. На такую снасть у голи серебра нет.