Шеф с системой. Новый вызов (СИ), стр. 20

Создан новый рецепт: Отвар «Лесная стража» (лечебное)

Эффекты при употреблении: Очищение крови (среднее), подавление воспаления (среднее), ускорение заживления ран (слабое).

Длительность эффекта: 12 часов.

Получен бонус первооткрывателя: +120 ед. опыта.

Лечебное. Среднее подавление воспаления — на дикой коре и еловых иглах, без единой настоящей травы из моих запасов. Я посмотрел на тёмный отвар с уважением. Лес, если уметь его читать, оказывался аптекой не хуже, чем кладовой.

Ждана мы напоили с ложки, я сменил ему мох и сел рядом ждать. Ждать пришлось недолго. Вскоре дыхание у парня выровнялось, испарина пошла крупная, чистая — жар выходил. Угрюмый мужик, что сидел при нём неотлучно, потрогал Ждану лоб, потом посмотрел на меня, и в глазах его было столько, что слов не понадобилось. Он только кивнул, признавая долг.

Стемнело. Лагерь укладывался. Часовых Силантий расставил по-хозяйски, меня на ночь опять спутали по ногам — извиняясь глазами, для порядку, — и я лёг у костра, глядя в темнеющее небо.

Уснуть я не пытался. Я ждал и дождался.

Заполночь, когда лагерь задышал сонно, у дальнего края зашептались. Силантий и ещё двое, из старших. Говорили тихо, но ночь несла звук, а слушать я умел.

— … не могу я, Силантий. Вот режь меня — не могу. Он Ждашку с того света вытянул. Он нас кормил. Какой это душегуб такого зарежет?

— А уговор? Задаток взят, Силантий. Не исполним — с нас спросят. И с выселок спросят, найдут ведь…

— Цыть оба. — Силантий помолчал. — Сам вижу, и я тоже не могу. И что уговор — помню. Потому и несём к старосте. Пахом голова, Пахом пусть и решает. Наше дело — донести.

— А ежели Пахом скажет — кончать?

Долгая пауза. Костёр треснул.

— Тогда и поглядим, — сказал Силантий тяжело. — Спи давай.

Я лежал, смотрел на звёзды между еловых лап и раскладывал услышанное по полкам. Задаток. Уговор. «С нас спросят» — значит, заказчик знает, где выселки, или они так думают. Староста Пахом, который «голова». И трое взрослых мужиков, у которых не поднимается рука, — не потому что я боярин, а потому что я вытянул их Ждашку.

Что ж. Расклад понятен, работа тоже.

До выселок два дня. К приходу туда эти полтора десятка должны быть моими. А там посмотрим, что за голова этот Пахом и что у его людей болит сильнее. Страх перед заказчиком или голод.

С голодом я работать умею.

Я закрыл глаза и крепко, без снов уснул.

Утром Ждан попросил есть, и лагерь принял это как чудо.

Жар с парня сошёл, глаза смотрели ясно, и угрюмый его сосед — оказавшийся, к слову, дядькой по матери, Гордеем, — с рассвета ходил за мной тенью, порываясь то поднести, то подержать. Я вручил ему котелок с остатками отвара и должность: поить племянника по глотку и менять мох. Гордей принял и то и другое с торжественностью, будто ему доверили хоругвь.

Завтракали остатками похлёбки, которую я растянул, подварив свежих корневищ. Потом Силантий поднял лагерь, Ждана переложили на волокушу из жердей, и мы пошли.

Падь оправдывала имя.

Чёрная, парящая низина тянулась на версту. Вся в окнах ржавой воды. Мужики шли по им ведомым приметам. От кочки к кочке, от ольхи к ольхе, след в след, и жерди волокуши прощупывали дорогу перед идущим. Меня вели в середине цепочки, привязав за пояс к идущему впереди, — не как пленника уже, как груз, который жалко утопить. Я и не рыпался. Здесь, в пади, вся моя Система со всеми её огоньками стоила меньше, чем один Силантий с его опытом.

— Не туда глядишь, боярин, — бросил через плечо мой поводырь, когда я засмотрелся на тёплое свечение под очередным окном. — Тут гляди, куда я ступаю. Ляжешь в бочаг — твоя наука тебя не вытащит.

— А что вытащит?

— Жердина да сосед. — Он усмехнулся щербато. — Тут, вишь, наука простая: один идёшь — покойник, артелью — жилец.

Я запомнил формулу. Один — покойник, артелью — жилец. Вся эта земля, весь Север с его болотами, голодом и боярами, был одной большой Гнилой падью, и мужики выучили главный её закон задолго до всех моих цепочек.

За падью пошёл сухой бор, и идти стало легко. На привале я снова развернул систему, нашёл прошлогодний брусничник и семейку сморчковых шапочек на прогреве — первые грибы года. Мужики удивились сильно. Надо думать, лес как свои пять пальцев знают, а не нашли то, что нашёл я. Извиняло их то, что без системы я бы здесь вообще ничего не нашёл. Так что они смотрели, куда я показываю, и копали, где я говорю, с деловитостью старателей, напавших на жилу. Молодой — звали его Никишка — таскался за мной с расспросами, как Гришка за Саввой.

— А как ты их углядел, шапочки-то? Я ж тут прошёл — пусто. Да и не растут они в сухом бору сроду, им низины подавай!

— Вы привыкли искать, где положено, — сказал я, срезая гриб. — По низинам да по сырости, где их любой дурак соберёт. А я смотрю не на землю, я на солнце смотрю. Видишь выворотень? Солнце в него бьёт, ствол греется, как печка, а под корнями влага с зимы осталась. Никто в здравом уме тут гриб искать не станет, а для него тут парник. Наука простая.

— А брусничник?

— Та же наука. Вы её по открытым полянам ищете, где её ещё с осени медведи да птицы обобрали. А этот куст под густым валежником зимовал, его и не видно было. Брусничник лист не сбрасывает, под опадом всю зиму зелёный стоит, разгреби да возьми. Меня этому старики учили, Никишка. Долго учили и за подзатыльники.

— Это ж выходит… — Никишка аж остановился от размаха мысли. — Выходит, оно всё тут лежит, только глядеть надо не как привык, а с умом?

— Выходит, так.

— А научиться можно? Ну… чтоб самому?

— Можно, — сказал я. — Главное головой думать, а не только на приметы опираться. При мне с голоду помереть я никому не дам.

Никишка притих и до самого вечера что-то в себе перекатывал.

Шли весь день. Утром меня ещё вели. К полудню — сопровождали. А под вечер Силантий, прикинув что-то в уме, покосился на меня и спросил хмуро:

— Впереди ручей. Найдётся там чего… по твоей части?

— При ручье всегда найдётся, — кивнул я. — Веди к воде.

Вот так. Пленник, у которого старшой спрашивает одобрения на ночёвку. Верёвку на меня в тот вечер надевали уже со смущением, и узел Силантий затянул такой, что при желании я вывернулся бы за минуту. Мы оба это знали. И оба молчали.

Ужин был богаче вчерашнего. Вода в ручье стояла весенняя, шальная и мутная, но я развернул Систему и разглядел на дне, под размытыми корнями старой ольхи, три тусклых серебристых пятна. Сонная рыба стояла в яме, пережидая течение. Я сказал Никишке вырезать самодельную острогу, подвёл к обрыву и велел бить. Он посмотрел на меня как на умалишённого — в мутной бурлящей жиже не было видно ни зги. Но ударил наугад, ровно туда, куда я ткнул пальцем. И вытащил весеннего налима. А со второго удара — ещё одного. Мужики смотрели на меня уже не просто с уважением, а с суеверным трепетом.

Я спокойно почистил добычу и сварил уху на корневищах. Дар потянулся в руки сам, окно мигнуло привычным «Восстановление сил». Лагерь ел, болтал и оттаивал. Кто-то даже затянул было песню, но осёкся: не по чину вроде, при их-то деле разбойничьем. Дело это висело над лагерем и портило людям сытый вечер. Ну и пусть висит, решил я. До завтра.

Вышли к выселкам на исходе второго дня.

Сначала потянуло жидким, бедным дымом сырых дров. Потом подала голос собака и смолкла на окрике. Лес расступился, и на пологом склоне у ручья открылись выселки: десятка три землянок и полуземлянок, вросших в склон, пара срубов без крыш, забор из жердей от зверя. Ряды вскопанных грядок по прогалинам, и вешалки, на которых сохло что-то бурое. Кора, понял я. Они сушили кору.

А потом нас увидели, и выселки высыпали навстречу.

Бабы в платках до глаз. Старики. И дети — много детей, куда больше, чем я ждал.

Я смотрел на них, и внутри у меня холодело. Дети были прозрачные. Ручки-палочки торчали из рукавов, а животы под рубахами были круглые, надутые. Я знал этот страшный обман, когда голодное тело пухнет, будто сытое. Лица бледные до восковой желтизны, губы в трещинах, у которых по углам запеклись заеды. Двое или трое старших держали на руках младших. Младшие не вертелись, не капризничали — висели тихо, экономя силы, словно больные.