Стальной рыцарь 3 (СИ), стр. 42

— Или разберут на органы немцы, — предположил я и невольно рассмеялся. — Все как в «Бароне Мюнхгаузене» помните? Тот момент, когда он оказался на берегу: с одной стороны — лев, в реке — крокодилы, и он не знал, что ему делать.

— Ну у тебя не все столь безнадежно, — улыбнувшись аналогии, сказал Верещагин. — Ты жив, ты здоров, у тебя есть шагоход. И здесь, в Поднебесной, ты герой, с деньгами и хорошими связями. Здесь тебя достать ни князю, ни жандармам, ни британцам не выйдет так просто. А дальше — жди, крутись. Время Великого Князя уходит. Он еще силен, но что будет через год или два, тебе никто не скажет. Обстоятельства меняются быстро: преступник сейчас, лет через пять вполне может оказаться достойным человеком, в меру сил служившим благу родины. Особенно если у него будет власть, сила и надежные друзья. Так что не все безнадежно. В меру сил я буду тебе помогать и предупреждать по линии своего ведомства.

Не зная, что и сказать, я молча уставился в темноту ночи, сделав большой глоток из кувшина. Интересно, а рассвет в моей жизни хоть когда-нибудь настанет? Или я вечно буду болтаться, как дерьмо в проруби в поисках своего места в жизни?

195

Глава 20

После разговора с Верещагиным мне стало по-настоящему плохо. Не то чтобы я был впечатлительным, но тут меня накрыло так, что я не знал, куда себя деть. Я напился в хлам — до зеленых бегемотиков, до того состояния, когда мир плывет, стены качаются, а собственные мысли кажутся чужими. И все это время в голове билась одна мысль: а верить ли ему вообще? Может, это все бред спятившего со скуки алкоголика, который решил покуражиться над глупым курсантом, посмотреть, как тот будет метаться? Мысль эта была липкая, неприятная, но отделаться от нее я не мог. Взять и пустить всю свою судьбу под откос из-за слов одного человека — это ведь не шутки. Сомнения, страхи, какая-то внутренняя дрожь — я мучился, как в бреду, ворочался, вставал, снова ложился, и лишь под утро, когда небо за окном начало сереть, провалился в сон.

А утром у нас с Верещагиным состоялся новый разговор — долгий, обстоятельный, без вчерашней нервотрепки. И вот тут я его разглядел по-настоящему. Это оказался на удивление умный человек, с цепким взглядом и ясной головой, который хорошо чувствовал и понимал обстановку — и то, что творится внутри страны, и то, что происходит вокруг нее. Столько лет при дворе императора Поднебесной не прошли даром: он успел обзавестись хорошими связями, нужными знакомствами, а самое главное — знал немало такого, о чем не пишут в газетах.

Спустя три дня он уехал — отослать депешу домой. И тогда у нас состоялся разговор с Давидом и Викой.

— Я не лечу домой, — коротко сказал я и замер, глядя на лица своих друзей.

— Почему? — удивленно спросил Давид, уставившись на меня.

— Не вижу смысла, — ответил я, стараясь держать лицо. — Семьи нет, влиятельного рода тоже. Ну что меня там дома ждет? Дружина графа Бестужева, оклад пятьсот рублей в месяц. Так я здесь, в Китае, за пару месяцев заработал свой оклад за двадцать лет. И возвращаться туда, чтобы снова быть никем, мне не интересно. А здесь я хочу создать свой вольный отряд. Дирижабль есть, мех тоже. Половина оружия, захваченного в арсенале, по договору наша. Можно собрать бойцов, нанять еще сотню-другую монголов в качестве разведки и передового дозора и гасить тварей — их тут повсюду хватает, и в этой провинции, и в соседних. И за это будут готовы платить.

— План хорош, — прошептала Вика, явно ошарашенная тем, что я произнес. — Но, Вань, ты же пойми, у меня там семья. Отказ вернуться — это же дезертирство. Клеймо на весь род. Я так не могу.

— Я понимаю и никого рядом с собой не держу, — развел я руками. — Это я гол как сокол, кроме самого себя родни больше не имею. И требовать того же от вас не буду.

Давид с сомнением качнул головой:

— Вань, так же неправильно. Мы присягу давали, клялись страну защищать.

— Так я ее и не бросаю, — ответил я, хотя самому было тошно от того, что вынужден был говорить.

Вот только кому будет легче, если я просто сдохну — или в застенках князя, или в консервной банке, не способной пережить первый бой. Но надо молчать. Расскажу, что узнал, — спалю Верещагина, а он мне еще нужен живой, здоровый, при своей должности и доступе к информации. Так что продолжаем играть продуманного дельца, решившего подзаработать денег в Поднебесной.

— Ребят, я все понимаю и никого не держу. Здесь, — я достал два листка и протянул им, — я написал, что все, что мы делали в Китае, вы выполняли по моему распоряжению как старшего звена.

Не знаю, насколько это им поможет, но, по словам Верещагина, лишним точно не будет — вся ответственность в любом случае ложится на командира, то есть на меня. А с них взятки гладки. Вики при штурме крепости и вовсе не было, а за смерть твари, убитой в горах, даже наше судейское начальство с нее спрашивать не станет — не тот масштаб, чтобы раздувать. Они с Давидом и так лица, ограниченные в правах, и в элитные части им все равно не светит — там кандальников не любят, это все знают. Ну максимум добавят еще по паре лет отработки в боевых частях за самоуправство — и все, на этом разговор закончится. А для Великого Князя они вообще никакого интереса не представляют, так что по-любому будут жить. Если очень повезет, то и свою судьбу на поле боя не встретят. А с деньгами Вика уж как-нибудь да выкрутится — чай, не первый раз. Да и родне Давида то, что он отсюда привезет, лишним не будет: глядишь, и пригодится когда-нибудь.

— Возьми, — я протянул бриллиант вместе с тубусом и бумагами. — Здесь я написал адрес верного человека. Он поможет продать камень. Мою долю оставишь у него на счете. Это тебе, — я протянул Вике пенал с драгоценными камнями. И это справедливо, — прервал я возмущение Давида. — Всего было серебра на семьдесят пять тысяч. Наша доля — вот, — я указал на камень, — шестьдесят тысяч. Ее доля — вот, — я указал на жемчуг и мелкие бриллианты, — пятнадцать тысяч. А если чуть больше и вышло, то вспомни, кто наши жизни спас, когда дирижабль сел в крепости бандитов из армии Золотого дракона. Без нее бы нас на ремни построгали. Да и мужчина может иногда в чем-то уступить женщине.

Давид посмотрел на бриллиант в руках, потом на пенал с драгоценностями и нехотя кивнул:

— Ладно, Вань, ты прав. С этими деньгами мы все немного посходили с ума. Прости, если я тебя чем-то обидел, — попросил он Вику.

Та довольно кивнула и прижала шкатулку с драгоценностями к себе.

* * *

— Завтра утром должны прибыть наши, — сказал я, разливая по пиалам чай и протягивая его Давиду.

Вика после раздела добычи как-то заметноотстранилась от нас. Была вечно злая и недовольная. Я не понимал, что происходит у нее в голове, да и не хотел разбираться. Мы оба понимали, что нашим отношениям конец, да и не было их толком. Просто какое-то время нам было удобно идти вместе по дороге жизни.

— Вань, я остаюсь с тобой, — решившись, произнес Давид то, что у него сидело в душе после нашего общего разговора.

— Ты сдурел? — удивленно вскинул я на него глаза. — Об этом не может быть и речи. У тебя мать, семья, братья с сестрами.

— Это ты сдурел, — зло бросил мне Давид в ответ, — если думаешь, что я брошу друга, названого брата, одного в чужой стране. Да меня мать сама на порог дома не пустит, едва узнает, что я бросил в беде товарища, столько раз мне жизнь спасавшего. Если бы не ты — меня бы уже давно в живых на свете не было, а семья по миру пошла. Я не забыл, кто помог сохранить отцовский дом и виноградник, кто достал живу, когда я от сепсиса помирал. А я после этого тебя тут брошу? Нет, так не пойдет, — он решительно мотнул головой.

— А семья, Давид? — как можно спокойнее произнес я.

— А что семья? — буркнул он. — У нас по законам ни дети, ни родители не в ответе друг за друга. Это мой грех, и я за него в ответе. А с этим, — он похлопал по бриллианту, лежащему в небольшом кожаном мешочке, висящем на шее, — я их через полгода могу вывести сюда или,наоборот, передать им деньги туда. На брата мне плевать, на дядю тоже — пусть живут как хотят. А с деньгами они лучше всякой стены укроются и от злого слова, и от плохого взгляда. Да за сто тысяч мама там всю нашу долину купит, а дядя вместо шофера ее будет возить. А через год или два, может, и мы вернемся — вот не верю, что судьба к нам не повернется лицом. Мы ж столько всего хорошего для людей сделали: тварь в горах изничтожили, бандитов тех побили. Я только здесь к себе уважение ощутил, а так — кандальник, отношение хуже, чем к собаке. Ешь отдельно и после всех, форма — обноски, которые остались от других. Учат так, как будто мы все в первом бою должны сдохнуть. А я, между прочим, потомок князей. Я только здесь увидел к себе нормальное отношение. Тут я герой, а не говно, об которое даже ноги брезгуют вытереть. Нет, я так не хочу. Я человеком желаю быть, — решительно закончил Давид. — Так что принимай меня в этот свой вольный отряд. Я готов.