Ограбление века (СИ), стр. 52

— Красивая попочка! Специально плавки не стала надевать, зная, что я приеду?

— Обижаешь, Карасёв! Специально сняла перед твоим приходом, — усмехаясь, нагло глянула на меня бывшая любовь. — И лифчик тоже. Показать?

— А давай, я сам проверю.

Нет, не наличие или отсутствие бюстгальтера я собрался проверять, а искренность слов Муртазаевой про то, что она таким образом готовилась ко встрече со мной.

Чуть ли не смеётся в глаза, пока я верчу в руках кончики пояска халата.

— Только, если уж взялся проверять, не бросай на половине, как раньше всегда делал.

И ведь взяла меня «на слабо».

— Миш, ну не здесь же! Отнеси меня на кровать.

Да уж! Неопытной Раю назвать у меня язык не повернётся: и пресловутую подушку под ягодицы подложила, и ногами мне поясницу обхватила. А уж фригидной — тем более не обзовёшь.

— Ну, вот и сбылась моя подростковая мечта…

— И моя тоже. Думаешь, я не хотел этого?

— Тогда зачем и меня, и себя мучил?

— Не мог переступить через себя. Ты же тогда совсем ещё ребёнком была.

— Я слышала, что ты жениться собираешься?

Мдя… скорость «стука» в деревне очень близка к скорости звука.

— Предлагаешь отказаться от этой идеи?

— Нет. Женись на здоровье. Свою девчоночью мечту я исполнила. Да и, чего скрывать, очень уж мужика хотелось. Не лезть же из-за этого в постель к кому-нибудь из здешних: у меня и без того в Атляне не лучшая репутация, а так бы вообще конченной бл*дью назвали. И как мне с такой «славой» сюда после института распределяться? Ты хоть про это болтать не станешь, чтобы до твоей будущей жены разговоры не дошли. Ладно, Миша, давай одеваться. Не хочу, чтобы кто-нибудь из соседей заинтересовался, почему это ты у меня так надолго завис.

Вот так. Поимели тебя, Мишаня. Просто цинично поимели. Использовали и выпроваживают. Как говорила одна моя знакомая (с которой, кстати, у меня ничего не было), «Вы думаете, что это вы, мужики, нас трахаете? А хрен вам! Это мы, бабы, вас трахаем, когда нам захочется!». Ну, да и ладно. Ни от меня, ни от Кати, ни, тем более, от Муртазаевой из-за этого приключения не убудет. Главное — не приучать себя к подобному.

Уехал. Простились ещё во дворе, чтобы соседи не видели. А за воротами Рая просто помахала мне вслед рукой. Кажется, это была окончательная точка нашего школьного романа. Всё. Дальше будут только отношения бывших одноклассников. По крайней мере, я именно так для себя решил.

Выехали с Машгородка мы раненько утром, около восьми. И пока тащились практически через весь город до «Пекинки», прохлада почти «рассосалась». А к тому моменту, когда мы со стороны Чебаркуля подъезжали к селу Кундравы, даже пришлось направить набегающий воздух в салон, немного развернув форточки.

К самому кладбищу в нужном месте подъехать не удалось. До скромного железного памятника, окрашенного синей краской, пришлось метров сто топать между могилок. Звёздочку из нержавейки, закреплённую сверху на штыре, «сборщики металлолома» ещё не спилили: не дошло ещё сознание люмпенов до такого свинства.

— Миш, а кто здесь похоронен?

— Читай, — пропустил я Катю вперёд.

— Не может быть! В книге ведь написано, что его похоронили там, где он погиб, защищая Чапаева.

— Художественный вымысел. На самом деле Пётр Семёнович Исаев в ту роковую ночь был совершенно в другом месте. Да и вообще уже состоял на командной должности: Василий Иванович регулярно менял порученцев. Брал молодых, сообразительных ребят, «натаскивал» их и назначал на командирские должности. Так что выжил Петька тогда, выжил. И Гражданскую войну закончил командиром полка на Дальнем Востоке. А до этого успел жениться на кундравинской казачке, которая родила ему двух девочек. Вышел в отставку, вернулся сюда, к жене. А однажды с другими соратниками Чапаева в годовщину его гибели поехал на место тех событий. Как полагается, выпили. Видимо, немало, если Исаев попросил прощения у Василия Ивановича за то, что его не уберегли, и… выстрелил себе в голову.

— Кошмар! А жена, а дети?

Я только развёл руками.

— Жена очень переживала, когда вышел фильм по книге Фурманова. Из-за того, что не было у её мужа никакого романа с Анкой-пулемётчицей. Да и была та никакой пулемётчицей, а агитатором-пропагандистом. И «клинья подбивал» к ней сам Фурманов. В общем, умерла Исаева в середине 1930-х, а девочек отправили в детский дом. Сейчас они, сама понимаешь, уже немолоды, живут где-то в Златоусте, но, как видишь, приезжают ухаживать за могилкой отца.

— И ведь никто об этом не знает.

— Теперь узнают. Думаешь, зря я взял с собой фотоаппарат? Так что через недели две-три тут не протолкнуться будет от корреспондентов, — рассмеялся я.

Да, по линии КГБ я собираюсь передать сделанные фотографии Суслову. А он, как я понимаю, «припряжёт» через Судоплатова и ветеранские организации нашу прессу.

Посмотрев на пыльный просёлок, ведущий в сторону Чашковского хребта, я решил немного изменить маршрут. Спокойно доехали по асфальтированной дороге, ведущей к Магнитогорску, до деревни Ларино. А оттуда, как я и обещал Кате, свернули в Башкирию. Но не сразу поехали к месту нашей рыбалки, а снова сделали крюк. До села Вознесенка, где когда-то находились медные шахты и медеплавильный завод. И они, и завод уже давным-давно заброшены. Но нам на тех руинах и отвалах пустой породы делать нечего.

— Какой красивый храм! Был. И такой огромный…

Неудивительно: Вознесенка сейчас захирела, а когда-то была довольно крупным заводским посёлком. А Свято-Вознесенский храм выглядит ужасно. По сути, голые стены со старой росписью, по которым кто-то из местных дебилов упражнялся в стрельбе из дробовика. Храм восстановят полностью только в 2010-е.

Проём на звоннице «расширен» ещё в 1920-е или 1930-е: в рамках борьбы с религией снимали колокола, и самый крупный из них не проходил в тот проём. Короче, чтобы сбросить, выдолбили в нём по паре рядов кирпичей с каждого бока. Случилось это в начале зимы, колокол погрузили на какую-то волокушу и повезли на станцию Миасс, чтобы отправить на переплавку. Решили сократить путь по льду небольшого озера Карагайкуль, мимо которого мы тоже будем проезжать. А лёд не выдержал тяжести…

Но цель нашего заезда в село — не храм и прочие руины, а неприметный обелиск из серого камня.

— Тоже уникальный памятник. Подобных в России осталось ровно два, и оба на Урале: один перед тобой, а второй в Свердловской области, на родине самовара. Памятник отмене крепостного права.

Катюню, конечно, уникальное сооружение заинтересовало. Но до глубины души удивило другое.

— А разве родина самовара — не Тула?

— Не-а. Начнём с того, что это — несколько усовершенствованный «прибор», известный века с десятого в Византии. Оттуда он попал в Среднюю Азию, а в России его начали делать на западе нынешней Свердловской области, в селе Нижнеиргинское. Вот рядом с Нижнеиргинским и находится второй подобный памятник. Через год инженер с Нижнеиргинского завода сбежал в соседний Суксун — это уже нынешняя Пермская область — к Демидовым. А ещё через год Демидовы начали производить самовары в Туле. Так что Суксунский завод — самый старый из тех, где и поныне изготавливают самовары.

Я, посмеиваясь, обнял Катю за плечи.

— Что, моё счастье? Впору цитировать Пушкина? «О, сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух». И это ещё не всё на сегодня, продолжение следует.

Фрагмент 26

Гора Ауштау не может не привлечь к себе внимание. Одинокая конусообразная гора, напоминающая вулкан. Но она — всего лишь одна из стенок древнего вулкана, его бывшее жерло — озеро Аушкуль, на котором я и собрался рыбачить. Но вначале — на гору.

Забираться на неё проще всего по северо-восточному склону. Все остальные — слишком крутые, умаешься, пока карабкаешься. Северо-восточный тоже не такой уж и пологий, но там даже дорога через лиственный лес проложена. Правда, не для нашей машины, а для «Уралов». Минут двадцать ходьбы, и мы на вершине.