Маньчжурский гамбит. Книга Восьмая (СИ), стр. 40

Я покрутил револьвер в руках. Действительно, на рамке клеймо: несколько шариков, сложенных пирамидкой. Рядом столбик иероглифов и номер. Ни один лавочник с Пристани таким не торгует. Такие выдают под роспись.

— Патроны вынул?

— А то. — Урядник ссыпал мне в ладонь горсть патронов. Небольших, почти игрушечных.

— Патроны себе оставь на память или выкинь, как хочешь. А револьвер я возьму.

— На кой он вам, ваше сиятельство? — удивился урядник. — Барахло. Бой слабый.

— Хозяину верну, — усмехнулся я.

Никифоров посмотрел на меня, потом на Тимоху. Ничего не спросил. Забрал патроны, кивнул и пошёл обратно к конюшне.

Я сунул револьвер в карман шубы, и вахмистр тронул сани с места.

Собственно говоря, дорога выдалась именно такой, как и ожидалось. Нас остановили на Пристани, не доезжая квартала до Артиллерийской.

Двое китайцев в полицейских шинелях шагнули с тротуара прямо под копыта мерину. Хорошо, тот у нас спокойный, ползёт как черепаха. А то бы пришлось ещё за покалеченных китайцев отвечать.

Третий, русский, в такой же шинели, держался чуть позади. Толмач, судя по всему.

— Проверка, — сообщил он скучным голосом. — Что везёте?

— Подарки, — ответил Тимоха. — Невесте.

Толмач перевёл. Старший из китайцев кивнул в сторону ящика.

На меня толмач сперва глянул мельком. Потом посмотрел внимательнее, и лицо у него вытянулось. Узнал. Князя Арсеньева после «Модерна» в Харбине не знал разве что ленивый.

— Ваше сиятельство… — забубнил он, активно кланяясь и, судя по лицу, мысленно проклиная китайцев, которые втянули его в дела с Арсеньевым. — Служба. Извольте понять.

— Понимаю, — великодушно махнул я рукой. — Тимофей, покажи господам.

Вахмистр слез с облучка. Развязал ленту, снял бумагу, поднял крышку. Отступил на шаг. Пущай глядят.

Китаец глядел добросовестно. Вынул отрез, развернул, посмотрел на свет. Сложил обратно. Взял коробку шоколада, потряс у уха. Открыл. Похоже, пересчитал конфеты. Закрыл. Потом простучал костяшками дно ящика, сначала снаружи, потом изнутри, по жести. Пошарил рукой по углам.

Ничего, кроме бархата и шоколада.

Старший что-то сказал толмачу. Тот перевёл, старательно не глядя ни на меня, ни на Тимоху:

— Можете ехать. Счастливого пути.

Китаец козырнул. То ли мне, то ли шоколаду.

Тимоха с каменным лицом перевязал ленту, вернул бант на место и снова влез на облучок. Как только отъехали от полицейских, недовольно буркнул:

— Конфеты глазами поедал, гад. Рожа такая была, будто хотел украсть. Я тоже пересчитал за ним. С этими азиатами надо держать ухо востро. А вы, Павел Саныч, правы были. Вчера не вышло, так они сегодня всё официально провернули.

— Так это было ожидаемо, Тимофей, — отмахнулся я.

Теперь вежливому человеку ляжет на стол донесение: в ящике у жениха — отрез бархата и коробка шоколада. Отлично. Этого, собственно говоря, и добивался.

Не успели мы остановиться возле лавки Блауна, как на крыльцо выскочил Мойша, увидел нас и тут же нырнул обратно. Видимо, побежал докладывать.

Мы вошли внутрь. По традиции Тимоха остался с невестой под бдительным присмотром приказчика, а я и Соломон уединились в кабинете. О том, что произошло вчера, он и так знал. После того как избавились от лиходеев, как их назвал Никифоров, доставили подарки в лавку, и я сразу рассказал всё без утайки. Пообещал подумать над безопасностью груза. Вот, подумал. Теперь пора поделиться мыслями.

— Соломон Маркович, — с ходу заявил я. — Вам ведь ящики нужны?

Старик моргнул.

— Мне? Ящики? Князь, на что мне…

Договорить он не успел. Взгляд его скользнул за приоткрытую портьеру. Там, у прилавка, Рахиль разворачивала бархат и радостно требовала от Мойши, чтобы тот немедленно, прямо сейчас признал эту ткань самой красивой в мире. Рядом с коробкой шоколада в руках топтался Тимоха.

Блаун снова посмотрел на меня. Помолчал.

— А-а-а, — протянул он. — Ящики. Ну конечно, нужны. Я же к весне лавку закрываю. Товар паковать. Очень нужны ящики, князь. Много ящиков.

— Вот именно, — кивнул я. — Пётр Иванович готовит на продажу брус. Для вас. Первую партию привезём завтра. Потом через пару дней ещё одну.

— Только хороший присылайте. Его же потом продавать… — Соломон помолчал. — Ну… тот, который останется после ящиков.

Я заверил Блауна, что брус будет самый лучший, а главное, его сопроводит Осеев. Он и покажет потом, как правильно хранить брус и какой лучше использовать.

Самое смешное, даже вдвоём, без посторонних, мы не произносили вслух правду. Мойша, к примеру, не так далеко от портьеры стоит. Если у него прекрасный слух, может услышать лишнего.

Хорошо, что старый лис умён, как чёртов Эйнштейн. Он без всяких пояснений понял: в брусе будет золото, и Осеев покажет, как его вынуть.

Из лавки Блауна мы поехали в Новый город.

Особняк майора при дневном свете выглядел солидно и скучно, как всякий казённый дом.

У ворот стоял часовой. Один. Забавно, но те караульные, которых содержал Хондзё, Кавамуре, видимо, не требовались. Либо он очень смелый господин, либо абсолютный дурак.

Караульный позвал какого-то японца в штатском, тот принял мою карточку, поклонился и исчез. Вернулся минут через десять. Ровно столько, чтобы гость понял, кто здесь хозяин. Ещё раз поклонился и пригласил следовать за ним.

Мы пересекли двор, вошли в особняк, поднялись на второй этаж. Японец очень настойчиво попросил Тимофея ждать в коридоре, а передо мной вежливо открыл дверь.

С моего последнего посещения майора кабинет немного изменился. Вдоль стены стояли ящики, в которые, так понимаю, собрали все вещи прежнего владельца дома. На письменном столе россыпью лежали бумаги. Над ними сидел Кавамура и что-то внимательно изучал.

Увидев меня, капитан поднялся, поклонился.

— Князь. Признаться, не ожидал. Прошу.

Я скинул шубу, повесил её на вешалку, которая стояла в углу. Сел в кресло напротив.

— Чаю? — предложил японец.

— Спасибо, воздержусь, — улыбнулся я.

Кавамуру перекосило. Отказаться от чая — это совсем вопиющая бестактность. Впрочем, перекосило его вежливо, будто улыбнулся.

— Понимаю. В Харбине все пьют слишком много чая. — Он позвонил в колокольчик. — Тогда давайте вина. Майор оставил прекрасный погреб.

— Вино — это, пожалуй, неплохо, — согласился я.

На звонок появился всё тот же японец в штатском. Кавамура что-то отрывисто бросил ему на родном языке. Через десять минут помощник Кавамуры явился с бутылкой и двумя бокалами. Всё время, пока ждали, мы с капитаном обсуждали особенности вин разных стран.

Японец разлил вино и удалился. Я взял бокал, немного пригубил. Потом встал, подошёл к вешалке, достал из кармана шубы револьвер. Положил на стол, поверх японских бумаг.

— Вчера на переезде один невоспитанный человек обронил. Решил вернуть.

Кавамура молча смотрел на оружие почти минуту, потом поднял взгляд на меня.

— Почему вы решили, что вернуть его нужно именно сюда, князь?

— Армейский. Японский, — пожал плечами. — Клеймо на рамке, если не ошибаюсь, вашего арсенала. А в Харбине, насколько мне известно, хозяин такого оружия квартируется только по одному адресу.

Капитан помолчал. Потом выдвинул ящик стола и одним движением смахнул туда револьвер.

— Благодарю, князь. Наведу справки.

— Наведите, — согласился я. — И заодно передайте тому, кто будет давать вам эти справки. Мой казак возит невесте подарки. И будет возить до самой свадьбы. Вчера обошлось без жертв. Но не факт, что и дальше будет так же. Я, знаете, крайне впечатлителен, могу поддаться эмоциям. А вахмистр у меня совсем… как бы это помягче сказать… дурной. Особенно в вопросах, касающихся женитьбы.

— Вы так говорите, князь, будто это имеет отношение ко мне, — вежливо улыбнулся Кавамура. — И потом, сами сказали, нашли на переезде. Какие жертвы?

— Я говорю так, чтобы вы меня услышали. — Моя улыбка вышла ничуть не хуже самурайской. — Переезд, знаете, оказывается, крайне опасное место.