Маньчжурский гамбит. Книга Восьмая (СИ), стр. 39

— Ящик! Ящик велено было забрать, ваше благородие! Полсотни даянов посулили! Что внутри, не сказали… — Он покосился на розвальни, громко всхлипнул. — Вот вам крест, не сказали!

— Кто велел?

— Китаец какой-то! В чайной на Пристани. Деньги вперёд дал. Половину. Больше ничего не знаю, Христом Богом…

Я разжал пальцы. Гундосый осел в снег.

— С этими что делать, ваше сиятельство? — подал голос урядник.

— Ничего. Пусть ковыляют. — Я снова повернулся к гундосому. — Забирай дружка. А тому китайцу из чайной скажи-ка вот что. И пусть передаст дальше, кому положено: князь Арсеньев очень не любит, когда трогают его людей.

Мужик закивал часто-часто. Подхватил стрелка под мышки, кое-как поставил на здоровую ногу. Так, в обнимку, они и заковыляли к пустырю. Стрелок подвывал на каждом шаге. Через минуту обе фигуры растворились в синих сумерках.

Чужие розвальни казаки тем временем спихнули с дороги в сугроб.

— Дык чего ж теперь, Павел Саныч? — спросил вахмистр вполголоса. — Ежли они знают…

— Они не знают, Тимофей, — поправил вахмистра. — Только подозревают. Иначе послали бы не трёх оборванцев из чайной. Капитан Кавамура проверяет. Вежливо, чужими руками. Поехали к Аркадию Львовичу. А завтра нанесём визит капитану.

Глава 18

Ночью мы с Тимохой снова спустились в тоннель. На этот раз ничего не брали. Считали.

Утром я сел за стол, положил перед собой чистый лист и взял карандаш. Надо свести дебет с кредитом.

Ящиков с японским золотом изначально было пять. Около трёхсот килограммов. Так я прикидывал с самого начала, сразу после ограбления. Четыре полных, пятый початый: из него ушли слиток для Дин Сяна и первая часть маменькиного наследства Соломону. Неделю Тимоха возил невесте подарки, каждый раз по десятку.

В нише осталось три полных ящика. Да в четвёртом, как выразился вахмистр, «поболе половины». Всего двести тридцать пять слитков. Тринадцать пудов с лишком.

При нынешних темпах доставки «подарков» ещё три недели поездок.

Я откинулся на спинку кресла, задумался.

Вчера всё обошлось. В ящике лежал очередной десяток, и его никто не увидел. Второй раз может не обойтись.

Пластун сидел напротив, мрачнее тучи. Мял в руках папаху.

— Дык что ж теперь, Павел Саныч? Подарки отменять? — спросил он грустно.

— Ни в коем случае. — Я встал, прошёлся к окну, потом обратно. — Отменим — привлечём ещё больше внимания. Подтвердим, что подарки были ненастоящие и мы ими только прикрывались. А значит, и правда есть что прикрывать. Оставляем всё как есть. Только теперь будешь возить настоящие гостинцы для невесты и её папеньки.

— Настоящие, — эхом повторил вахмистр. Лицо у него сделалось задумчивым. Видать, прикидывал, во что встанут три недели настоящей любви.

— Не переживай, — успокоил я пластуна. — За мой счёт, естественно. Иначе из Харбина поедешь в Шанхай в одних портках.

Вообще, ещё с первых дней, как у меня появилась финансовая подушка, я платил некоторым из своей общины небольшое довольствие. Тимохе, Корфу, Селиванову, Шаховской, Михаилу, Осееву и ещё паре человек. Не особо много, скорее чисто символически. Еду они получали на месте, одежда тоже имелась, что ещё для жизни надо. Однако члены «штаба» — это не обычные общинники. Им положено жалованье, так как ответственности и обязанностей больше.

Остальные жители лесопилки по необходимости обращались к Селиванову, если уж припёрло и нужна наличность. Хотя таких случаев за два месяца наберётся штук пять, не больше.

Так что жалованья пластуна на бесконечное одаривание невесты точно не хватит. Если уж эта возня нужна мне, оплачивать её тоже должен я. Так справедливо.

— А золото как же? — хмуро поинтересовался Тимофей.

Вот в этом и заключался главный вопрос.

Я снова вернулся к окну, посмотрел на улицу. Во дворе мужики грузили на сани брус. Селиванов с учётной книгой бегал вокруг и что-то доказывал про сорт.

Хлыновское добро мы начали скидывать три дня назад. Управляющий взялся распродавать всё, что досталось от купца вместе с лесопилкой. Сухие доски из пакгауза, которые Хлынов так и не успел продать. Брус. Горбыль из-за пилорамы. Даже оконные рамы, заказанные купцом для ремонта и брошенные в пакгаузе. Те, что остались после строительства теплицы. Губернатор покупал завод, а не дрова. Везти хлыновский лес в Шанхай глупо, а отдавать даром ещё глупее. Для доставки Пётр Иванович нанимал возчиков на Пристани.

— Тимоха, зови Осеева. И Селиванова, — велел я казаку.

Тот быстро метнулся на улицу.

Инженер пришёл первым, румяный с мороза. Остановился у порога, стянул шапку.

— Звали, Павел Александрович?

— Звал. Проходи, Алексей. Помнишь сани, на которых я к семёновцам за Сунгарийский мост ездил?

Осеев кивнул. Ещё бы не помнить. Он тогда до полуночи с ними провозился. Выпилил в передке гнездо, уложил туда мешочек с серебром, забил клином и замазал.

— Задача та же, только побольше, — продолжил я. — Тринадцать пудов золота. Всё, что осталось в нише. Надо вывезти с лесопилки так, чтобы ни одна душа не догадалась, даже если полезет искать. — Я кивнул на окно, где мужики увязывали очередные сани. — Вот на этом.

Алексей выслушал молча, не перебивая. Минуты две подумал, потом усмехнулся:

— Прямо в брус и спрячем, Павел Александрович. Сбоку выбираю стамеской желобок. Длинный, узкий, аккурат под слитки. Кладу их туда в ряд, штук десять. Сверху закрываю планкой, выпиленной из того же бруса, чтобы волокно легло к волокну. На клей. Потом прохожу рубанком, снимаю лишнее, а щели затираю клеем с опилками от того же бруса. — Осеев пожал плечами. — Брус как брус. Хоть с лупой разглядывай. Сам потом не найду, если метку не поставлю.

— А по весу?

— В брусе и так пуда три. Десяток слитков никто не почует. Хоть на безмен вешай.

На том и сговорились. Осеев пообещал сделать всё как положено к вечеру. Подготовить сразу не меньше трёх особых брусов. Остальное завтра и послезавтра.

Следом за Алексеем явился Селиванов. Разговор с управляющим вышел не таким гладким.

— Кому брус-то повезём, ваше сиятельство? — спросил он первым делом, когда я велел определённое количество готовить отдельно.

— Соломону Марковичу. Для всех он к весне лавку закрывает, товар паковать надо, ящики нужны. Много ящиков.

— А на деле?

— А на деле брус ему ни к чему. Что спрячем, вынет, а дерево потом сам продаст. Соломон Маркович своего не упустит, будь спокоен.

— Да в этом как раз никто не сомневается, — тихо буркнул Пётр и тут же раскрыл свою книгу. — Почём ему отпускать? То есть почём записывать?

— Как всем, — ответил я после короткого раздумья. — В книге должно быть чисто. Обычная продажа, обычная цена.

— А деньги? — осторожно поинтересовался управляющий.

— Деньги — дело десятое.

Селиванов посмотрел на меня как на тяжелобольного. Деньги у него десятым делом не бывали никогда. Однако вслух спорить не стал. Только вздохнул и что-то записал.

Через час мы с Тимохой собрались в город. Вахмистр уже сидел на облучке, мерин Никифорова нетерпеливо переступал у крыльца.

В санях за нашими спинами стоял ящик с бантом. В ящике лежали отрез бархата и коробка шоколада. Настоящие подарки, как и договаривались. Отрез нам выделила Шаховская, шоколад нашёлся у Корфов. Казаков в сопровождение я брать не стал. Сейчас мы должны выглядеть максимально безобидно.

Уже почти тронулись с места, когда со стороны конюшни меня окликнули:

— Ваше сиятельство! Погодите малость.

Никифоров подошёл, как всегда, без лишней спешки. Остановился, глянул по сторонам и только тогда вынул из-за пазухи свёрток в промасленной тряпице.

— Вчерашний лиходей револьвер в снег бросил, — сказал урядник вполголоса. — Я подобрал. Нынче почистил, изучил.

Он развернул тряпицу. Револьвер оказался небольшой, ладный, с переламывающейся рамкой.

— Японский, ваше сиятельство. Казённый. Вот, глядите. — Урядник ткнул заскорузлым пальцем в рамку. — Иероглифы ихние. А это клеймо — ядра горкой сложены. Такое у японцев на всём армейском стоит, что с арсенала. Номер выбит. И курок не взводится, только самовзводом бьёт. У нагана взводится, а у этого — нет. Нам в Чите с японских складов такие ж выдавали. С закрытыми глазами узнаю.