Маньчжурский гамбит. Книга Восьмая (СИ), стр. 41

Кавамура отпил вина, поставил бокал на стол. Ровно туда, где только что лежал револьвер.

— Услышал, князь.

Помолчали. Японец рассеянно взял со стола карандаш, повертел в пальцах.

— Вы ведь уезжаете сразу после свадьбы, ваше сиятельство?

— Так и есть, — согласился я.

— И много вещей повезёте?

— Всё своё, капитан. Чужого мне не надо.

— Тогда в Чанчуне нам будет о чём поговорить. Я сам встречу ваш поезд. Хочу пожелать вам доброго пути лично.

— Буду рад, — ответил я.

И даже не соврал. Пусть встречает.

Минут пять мы ещё поговорили, теперь о сложностях нынешних дорог, затем я откланялся и вышел в коридор. Задача выполнена, можно уходить.

Тимоха всё это время топтался возле двери с недовольным видом. Ему категорически не нравилось, что его сиятельство остался с Кавамурой один на один.

Вышли на улицу, сели в сани. Мерин тронулся. Вахмистр покосился на меня и ничего не спросил. Ждал, пока расскажу сам.

— Трогать нас он не будет, Тимоха, — сообщил я самую главную новость. — Здесь, в Харбине, точно. Проблемы начнутся в Чанчуне.

Вахмистр помолчал, переваривая, потом хмыкнул в бороду и тряхнул вожжами.

К нашему возвращению Осеев уже заперся в сарае при пилораме. Всем, кто стучался, отвечал через дверь, что чинит станок. Внутри шаркал рубанок, стучала стамеска, на печке в жестянке булькал столярный клей. К вечеру три бруса стояли у стены с готовыми желобками.

Ночью мы с Тимохой притащили следующую партию золота. Осеев красиво упаковал её в брусья. Утром первая поставка поехала к Соломону. Сопровождал её только Осеев, чтобы не привлекать внимания.

Воскресенье и понедельник ушли на подготовку остального золота. Работал Алексей споро и молча. Выбирал желобок, укладывал слитки, подгонял сверху планку. Мазал клеем, стягивал струбциной. Проходился рубанком, затирал щели клеем с опилками. Тимоха подносил и держал. Мне оставалось смотреть и не мешать.

Во вторник с лесопилки уехали вторые сани, в среду третьи. Ниша опустела.

Остаток недели прошёл тихо. Тимоха по-прежнему возил невесте подарки. В четверг вся лесопилка видела, как вахмистр бережно укладывает в сани швейную машинку «Зингер». Ручную, с колёсиком. Рахили Соломоновне на хозяйство. Потешались над ним до вечера.

Наблюдатели у ворот исчезли. Ни рикши, ни каштанов, ни мужика с санями больше не было. Почему-то от этого спокойнее не становилось.

В тот же день, ближе к вечеру, ко мне в кабинет заглянула Шаховская. Вид у княгини был такой, будто она собирается сообщить о кончине близкого родственника.

— Павел Александрович, я ведь не все рассказала вам о встрече с отцом Иоанном.

— Слушаю вас внимательно.

— Крестить вашу невесту батюшка согласился сразу. Рахиль Соломоновну тоже. Тут вопросов нет.

Она сделала паузу. Очень многозначительную.

— Но? — подсказал я.

— Но его беспокоит жених. После всего, что Харбин болтал про «Модерн»… — княгиня бросила на меня выразительный взгляд. — Отец Иоанн желает, чтобы перед венчанием вы исповедовались и причастились. Как положено.

Судя по тому, как поджались губы Шаховской, батюшку она поддерживала целиком и полностью.

Я откинулся на спинку стула. Исповедоваться… Последний раз я это делал… Да никогда. Ни в той жизни, ни в этой. В девяностые к батюшкам ходили освящать «мерседесы» и офисы. Ну и на похороны, само собой. С исповедью как-то не сложилось. Некогда было.

Если рассказать отцу Иоанну всё как есть, вместе с девяностыми, бригадой и павлинами Кабана, его придётся отпаивать валерьянкой. А потом, скорее всего, вызывать санитаров.

— Передайте батюшке, что я согласен, — сказал наконец.

— Я так и сказала, не дожидаясь вашего согласия, — невозмутимо ответила Шаховская.

Глава 19

За суетой и подготовкой к отъезду я не заметил, как наступила последняя неделя поста. Жизнь на лесопилке по-прежнему была спокойная, даже подозрительно.

Крестили обеих невест в последнее воскресенье перед Рождеством. В пакгаузе, как когда-то маленького Митю. Тихо, по-семейному, без лишних глаз. Отец Иоанн против такого варианта не возражал. Видимо, понимал: китаянка и еврейка в православном храме — это гарантированный аншлаг на всю Пристань. А зрители нам были ни к чему.

Купель мужики сколотили из дубовой клёпки. Той самой, что осталась от бочонков под дубовую.

Воду грели в котельной, таскали вёдрами. Бабы натянули в углу простыни, устроили что-то вроде ширмы. Из-за неё девушки и вышли. Обе в белых рубахах, босые, с распущенными волосами.

Рахиль была бледная, как полотно. Губу закусила так, что, того и гляди, до крови прокусит. Волновалась жутко. Манью, наоборот, выглядела совершенно спокойной. Будто крестится каждое воскресенье, а по праздникам и дважды.

Символ веры она прочла без единой запинки. Наизусть. Я про себя повторял следом и снова увяз на «Свете от Света». Заколдованное место. Хоть убей, не запоминается.

— Крещается раба Божия Мария… — пробасил отец Иоанн.

Мария, значит. По святцам. Только звать её так, подозреваю, будет разве что батюшка. Для всех остальных она как была Манью, так ею и останется.

Потом очередь дошла до Рахили.

— Крещается раба Божия Раиса…

Та же история. Раиса — это для церковной книги. А для Соломона Марковича, для Тимохи и для всей Артиллерийской она так и осталась Рахилью.

Сам Тимоха стоял рядом со мной и крестился так истово, что, по-моему, вот-вот мог пробить себе лоб.

Крёстной Манью стала Шаховская, Рахили — Мария Фёдоровна Корф.

Соломон Маркович в пакгауз так и не вошёл. Всю службу простоял на морозе у дверей, рядом с казаками. Те косились на ростовщика с любопытством, но с вопросами не лезли. Даже они понимали — не тот момент.

Когда Рахиль вышла, старик молча поправил ей платок. Подтянул его к самым бровям. Помолчал.

— Простудишься, — произнёс он наконец. — Кто тогда тебя замуж возьмёт?

Покосился на Тимоху. Вахмистр стоял рядом, вытянувшись в струнку, и смотрел на будущего тестя с таким видом, будто готов прямо сейчас доказать обратное.

— А. Ну этот-то точно не откажется, — вздохнул Соломон.

И пошёл к саням, не оглядываясь. Плечи у старика как-то подозрительно вздрагивали. От мороза, наверное.

Отец Иоанн, как положено, трижды огласил в храме будущие венчания. Дату определили — двадцать третье января. Раньше всё равно никак. Сначала пост, потом Святки, а на Святки не венчают. Я, признаться, о таких тонкостях даже не догадывался. В моей прошлой жизни свадьбы играли, когда ЗАГС свободен и ресторан не занят. А тут, оказывается, целая система. Похлеще, чем согласовать документы в мэрии.

Рождество на лесопилке встретили по-домашнему.

В сочельник до первой звезды никто не ел. Даже казаки. Арина с самого утра колдовала над кутьёй и никого не подпускала к кухне ближе чем на три шага.

Как только стемнело, первую звезду над пакгаузом углядел Никитка. Заорал на весь двор так, будто сам лично её туда повесил. Народ высыпал смотреть. Минут пять все стояли, задрав головы, и спорили, та звезда или не та. Сошлись на том, что та. Есть-то хотелось.

А на следующий день по лесопилке пошли ряженые. Казаки вывернули наизнанку тулупы, нацепили бороды из пакли. Таскались по двору с козой и со звездой на шесте. Тимоха изображал медведя. Получилось подозрительно натурально. Особенно когда он рявкнул на мальчишек, и те с визгом разлетелись в разные стороны.

На третий день Святок поехал к Чжао. Хотелось попрощаться с ним по-человечески. Как ни крути, но он во многом мне помог.

В «Красном драконе» всё было по-прежнему. Охранник у двери, провожатый, коридор и комната мафиози.

Линь Чжао сидел за столом, крутил на пальце нефритовый перстень. Увидев меня, кивнул на табурет напротив. Чаю, слава богу, не предложил.

— Шанхай, значит… — сказал китаец. Не спросил. Констатировал.

А потом достал из-за пазухи конверт, запечатанный красным воском, и положил передо мной.