Маньчжурский гамбит. Книга Восьмая (СИ), стр. 4

— Возвращаемся, Тимоха, — сказал вахмистру, — Здесь больше ничего не найдём. А время уходит. В любом случае девчонка окажется в городе, деваться ей больше некуда. Не в лесу же она с дедом ночевать собралась. Из Харбина ей надо двигать дальше, куда — не знаю. Поездом, санями, пешком — неважно. Но сначала город. А в городе у нас есть человек, который найдёт кого угодно.

Вахмистр понял сразу. Хмыкнул в бороду.

— Чжао?

— Чжао. Его ребята Приходько за двое суток из-под земли достали. Китаянка со стариком и узлами для них дело нескольких часов. Пусть перетряхнут все норы: постоялые дворы, вокзал, извозчиков. В этом городе без ведома триады даже мышь не пробежит.

Мы вернулись обратно в тоннель. Тимоха потянул створку на себя, прижал плотно. Засов задвинул до упора.

Взял лампу и развернулся ко мне.

— Дык что, Павел Саныч, ехать-то как? С Еремеем нельзя. Сами теперь знаете, что он за человек.

— Ты прав, — согласился я. — Ерёму нельзя.

— А на чём тогда? — Тимоха почесал затылок. — Верхом?

Я молча покосился на вахмистра. Мой преданный пластун не в курсе, что его сиятельство на лошади верхом ездить не умеет. Проще собаку посадить, у нее и то лучше получится. Настоящий князь мог, а я нет.

— Думаю, так тоже не надо. Слишком подозрительно, — выбрал самую безобидную версию, которая могла бы удовлетворить казака и не вызвать подозрения. — Отродясь по Харбину верхом не разъезжал, а тут поскачу кавалеристом. Нет. Давай розвальни возьмём. Те, что покупались для встречи с казаками.

— И кобылу? — уточнил вахмистр. — Барыню нашу?

— Кобылу не трогаем. Она после семёновского угощения до сих пор имеет такой вид, будто ей стыдно перед всей конюшней. Возьми у Никифорова коня. Скажешь уряднику, что на время. И править будешь сам.

Казак ухмыльнулся. Видать, вспомнил, как Ерёма учил меня с санями управляться, и тот сугроб на дороге, в котором его сиятельство очутился.

— Если кто спросит, — добавил я, — скажем, князю на ночь глядя приспичило к Соломону Марковичу. У нас с ним дела всегда найдутся. А то, что не на пролётке… Чёрт его знает. Не приходит ничего в голову. В конце концов, я — князь. А князю может какая угодно блажь в голову прийти. Вдруг, мне что-то надо из города забрать.

— Понял, ваше сиятельство.

Пластун развернулся и потопал по тоннелю к развилке, освещая дорогу. Я двинулся следом.

Тимоха первым выбрался из лаза, подал мне руку. Потом уложил половицу на место, пристукнул каблуком, чтобы легла ровно. Сам тем временем отодвинул от двери носилки с тазиком, вернул их обратно в угол. Лампу вахмистр загасил и поставил обратно на полку.

Со стороны — склад как склад. Бинты, склянки, тазы. Никто и не подумает, что под ногами дыра до самого оврага.

Вышли в коридор. Амбарный замок накинули на пробой и защёлкнули дужку.

В медчасти было тихо, Лебедева нигде не наблюдалось. Молодец, Сергей Петрович. Велено не появляться — не появляется.

Нашёлся доктор на улице. Бродил вдоль стены медчасти туда-сюда, как часовой. Руки в карманах, плечи подняты до ушей, нос красный. Увидев нас, остановился и с явным облегчением выдохнул облачко пара.

— Сергей Петрович, — удивился я. — Сказал же вам, гляньте, как там детишки. Вы чего на улице мерзнете?

— Детишки отлично, Павел Александрович, — бодро отрапортовал Лебедев. — Все здоровы. А больше заняться было нечем. — Он помолчал, потёр замёрзшие ладони и добавил: — Да я гуляю, знаете. Свежий воздух крайне полезен.

Ну вот как на такого человека сердиться? Хоть насмерть замёрзнет, а распоряжение выполнит. И ни слова жалобы.

— Возвращайтесь в тепло, — сказал я. — Склад. кстати, мы заперли. Ключ у вас?

— У меня, — кивнул доктор и похлопал себя по карману.

Он так и не спросил, что мы делали в медчасти больше получаса. Золотой человек.

Тимоха отправился к Никифорову, а я — к навесу, где стояли старые розвальни. Те самые, облезлые, битые. Селиванов до сих пор считает их позором хозяйства.

Минут через десять ко мне присоединились Тимофей и урядник. Но не одни. Никифоров привёл под уздцы мохнатого гнедого мерина. Так понимаю, это был не столько кавалерийский конь, сколько обозный работяга. Видимо, и такие у семёновцев имелись. Остались с лучших времён.

— Смирный, ваше сиятельство, — сообщил Никифоров. — В оглоблях ходит справно, хомут знает. Дорогу держит.

Спрашивать, куда это князь на ночь глядя собрался на розвальнях, урядник не стал. Отдал повод Тимохе, козырнул и ушёл обратно к воротам.

Вахмистр принялся запрягать. Хомут, дуга, гужи, супонь. Руки у пластуна работали сами, быстро, без лишних движений. Мне оставалось только с умным видом стоять рядом и делать вид, будто я тоже во всём этом разбираюсь.

В самый разгар процесса будто из-под земли вырос Еремей. Только что возле конюшни никого не было — и вдруг вот он. Шапку в руках мнёт, с меня глаз не сводит.

— Ваше сиятельство… Никак ехать собрались? Дык я мигом Марусю запрягу! Чего ж вы на этом корыте… — Он покосился на розвальни. — Негоже ж князю.

— Отдыхай, Ерёма, — ответил я спокойно. — К Соломону Марковичу надо. Добро у него кое-какое забрать. В пролётку не влезет, а розвальни в самый раз. Тимоха управится. А ты завтра выходной просил — вот и начинай отдыхать с вечера. Марусе тоже передышка нужна, она у нас как наскипидаренная каждый день по городу носится.

Возница помялся, потоптался на месте. Потом поклонился.

— Как прикажете, ваше сиятельство. Спасибо.

И пошёл к бараку. Мне даже показалось, что с облегчением. Похоже, после того взгляда губернаторского гвардейца Ерёме и самому никуда ехать не хотелось.

Я постоял, посмотрел вознице вслед, затем снова повернулся к Тимофею.

— Тимоха, кликни Гастона. С нами поедет.

Пластун поднял бровь, насупился, но спорить не стал. Ушёл в сторону вагона, где стоял наш танк. То, что лягушатник до поздней ночи отирается возле своей колесницы, всем известно. Мог бы — и спал бы с ней в обнимку.

На самом деле решение насчёт Гастона было спонтанным. Мы едем в Фуцзядянь, на дворе уже темно. Лишняя пара глаз не помешает. А лишний ствол под полой пальто — тем более. Райончик тот ещё.

К тому же в свете последних событий моя персона стала слишком популярной и известной. Не для всех в положительном смысле. Ну его к чёрту, рисковать. Да и Тимоха не до конца ещё пришёл в боевую форму.

К тому же француз лишних вопросов не задаёт. Только если по существу. А это на данный момент весьма ценное качество.

Через пару минут Гастон в сопровождении вахмистра вынырнул из густых сумерек. Шарф намотан до ушей, руки в карманах.

— Mon prince, куда едем? — спросил лягушатник без всяких предисловий.

— Прокатимся к одной чайной, — ответил я.

— Bon. — Он посмотрел на розвальни, потом на мерина, потом на меня. — Странный выбор, однако.

— Да, — усмехнулся я. — Захотелось быть поближе к народу.

— Так и подумал, — невозмутимо ответил француз.

Затем пожал плечами, мол князь сам знает на чем ему ездить, и молча полез в сани. Устроился на соломе с таким видом, будто всю жизнь только на розвальнях и раскатывал.

Тимоха разобрал вожжи, уселся впереди на месте возницы. Я прыгнул к Гастону назад. Мерин тронулся без понуканий. Караульные развели створки, выпустили нас и тут же закрыли.

Сумерки уже начали перетекать в темноту. Над Харбином кое-где зажигались первые огни.

А я вдруг подумал про губернатора. Интуитивно, что ли. Свербило меня что-то внутри еще с момента нашей встречи.

Приехал Бао сегодня как ни в чем не бывало, чаи со мной распивал, рассказал про Приходько. Мол, слово держит, делится сведениями. Но что же он в итоге мне поведал? Хондзё злится, Хондзё ищет, кто стоит за князем Арсеньевым. Всё. Очень сомнительная тайна.

Это при том, что Приходько трётся возле майора в качестве соглядатая губернатора уже не один день. Неужели за всё это время он не узнал ничего действительно стоящего? Тем более Хондзё моя персона — как ком поперёк горла. Не верю, что самурай ее по сорок раз на дню не поминает.