Маньчжурский гамбит. Книга Восьмая (СИ), стр. 3

— Нам больше и не надо, — кивнул я вахмистру. — В сам дом не полезем. Рано для таких походов. Можем нарваться либо на прислугу, либо на самого майора. Только подземный ход изучим.

— Ну тогда в самый раз, — кивнул Тимоха.

Вытащил спички, запалил фитиль, убавил огонь до жёлтого лепестка и первым полез в лаз. Следом спустился и я.

Пластун прошёл шагов десять, остановился, опустил лампу к самой земле. Присел на корточки.

— Гляньте-ка, Павел Саныч.

Утоптанная земля у стены пестрела отпечатками. Вахмистр водил над ними ладонью, не касаясь, будто боялся смазать.

— Вот эти свежие. Край острый, не осыпался. Барышнины, маленькие. Как и говорил. А это вот Шэнь. — Рука пластуна сдвинулась ко второй цепочке следов. — Он ноги почти не поднимает, носком загребает.

Казак, сидя на корточках, сдвинулся чуть в сторону и посветил ещё на один след.

— А вот полоса. Узлы волокли. Тяжёлые, видать. Дед, поди, все свои склянки упёр.

Я задумчиво изучал то, что показывал Тимоха. Про следы не новость — он сразу сказал, как только заглянул в подземный ход, что шли двое. Было бы неплохо, если бы мой личный разведчик нашел бы еще какие-нибудь подсказки.

— Погодите-ка… — Казак наклонился ниже, едва не ткнувшись носом в землю. — А вот это… снова следы… Но эти не свежие. Под сегодняшним почти стёрлись… Тоже барышнины. Одна шла. Но… не меньше суток назад. Края чуть прихватило… Вчерашние, стало быть.

Я подошёл к вахмистру, присел рядом, уставился на полустертые отпечатки ботинок, которые и правда выглядели более старыми чем те, которые виднелись поверху.

— Туда и обратно вчера ходила, — продолжал Тимоха изучать земляной пол. — Вона, носки в обе стороны глядят.

Ну вот и ответ на вопрос: где девчонка раздобыла ключ? В городе. Сходила, заказала, дождалась и вернулась. Тихо, спокойно, никто даже не хватился. А я ещё вчера, дурака кусок, старался её не беспокоить. Решил, пусть девица успокоится, перебесится. Она и успокоилась. А потом начала воплощать свой план.

Двинулись дальше. Тимоха время от времени опускал лампу, проверял следы, хмыкал в бороду.

Развилка вынырнула из темноты, как всегда, неожиданно. Правый рукав — узкая нора, выкопанная явно позже основного хода. Та самая, что ведёт к винному погребу майора. Левый — широкий, обложенный камнем. Этот уходил к оврагу.

Вахмистр остановился. Поводил лампой вправо, влево. Потом ещё раз. Потом присел и замер.

— Ну? — не выдержал я.

Тимоха поднял голову, оторвавшись от созерцания пола, уставился на меня с озадаченной физиономией.

— Дык это… Павел Саныч. Вчерашние направо идут. К японцу. Туда и обратно, как и было. А свежие…

Он замолчал и ткнул пальцем влево.

— Свежие туда. К оврагу.

Я отобрал у пластуна лампу, посветил сам. Ошибки не было. Две пары следов и широкая полоса от узлов уходили в левый рукав. В правом — ни одного свежего отпечатка.

Вот тебе и «правым ушла», в чём я был уверен на сто процентов. Сразу решил: Манью в сговоре с майором. Эксперт, ё-моё. Шерлок Холмс харбинского разлива.

Казак смущённо крякнул. Видимо, тоже вспомнил свои обвинения в адрес китаянки.

— Промашка вышла, ваше сиятельство, — вздохнул вахмистр. — Дюже мы плохо о девице подумали. Ежли сегодня они с Шэнем в лес двинулись, так тогда японец ни при чём. Иначе на кой чёрт девке и деду задницы в лесу морозить? Они бы прямиком в дом пошли. Туда, где тепло. А вчера она, похоже, и правда в город бегала. Там в любом случае только через особняк выходить. Иначе вместо ключа окочуриться в лесу можно.

— Да, Тимоха… — протянул я, рассматривая чёртовы следы так, будто они могли заговорить и ответить на вопросы. — Получается, что девица наша рискнула бежать без помощи японцев, и это… — Я покачал головой, недоумевая по поводу мотивов Манью, а вернее из-за полного непонимания, какими эти мотивы являются, — очень глупо. От оврага до города пилить немало. На своих двоих тем более. Только если…

Мы с Тимофеем посмотрели друг на друга. Одновременно.

— Думаете, помощники всё же нашлись?

— Да чёрт её знает, — дёрнул я плечом. — Девица крайне талантливая. К тому же не забывай, кем был её отец. Да, если маршал узнает, что девчонка жива, очень быстро он исправит это недоразумение. Официально дочь Жуна погибла. Однако… Сунь Ятсен, думаю, дочь товарища поддержал бы. Другой вопрос, как бы она ухитрилась добраться до Сунь Ятсена и сообщить ему что жива? Лесопилку считай и не покидала…

— Ага… — хмыкнул Тимоха, затем оглянулся назад, в сторону, откуда мы пришли. — Так не покидала, что успела за это время с десяток раз наведаться в дом майора, потом притащить вас туда, найти там печати и меморандум, а потом ещё и сбегать в город за ключом. А так, конечно. Сидела на месте. Ну что, идём глянем, что там в овраге?

— Идём, — согласился я.

Мы двинули вперёд по левому рукаву. Правда, предварительно я всё-таки проверил ту секретную нишу, куда не так давно перенесли золото и где спрятал копию копии меморандума. Там всё оказалось нетронуто и на месте. Девчонка об этом тайнике не знала.

Дошли к выходу. Остановились. Тимоха навалился плечом на дубовую створку. Та поддалась туго, со скрипом. Снаружи зашуршал валежник, прикрученный к доскам проволокой. Ещё один толчок — и дверь открылась наполовину.

После темноты тоннеля даже вечерний свет казался слишком ярким. Солнце уже садилось, цеплялось за верхушки лесополосы.

Вахмистр поставил лампу на пол, выбрался наружу первым. Постоял, огляделся по сторонам, затем махнул мне рукой. Мол, чисто.

Овраг с прошлого раза ничуть не изменился. Разве что снега прибавилось. Чуть левее, среди кустарника, уходила вверх узкая колея. Та самая, по которой Хлынов когда-то вывозил на дорогу свою контрабанду.

Следы тянулись прямо к ней.

Казак присел у самого порога. Потом прошёл вдоль цепочки шагов двадцать, вернулся, опять присел. Долго изучал снег, хмурился, сопел в бороду.

— Двое, Павел Саныч, — сообщил он наконец. — Барышня и дед, как и было. Узлы за собой волокли, вон борозда. Тут, под кустом, старик сидел. Долго сидел, снег под ним подтаял. Отдыхал, видать. Потом опять пошли. К колее.

— А кроме них?

— Никого. — Пластун помотал головой. — Ни саней, ни копыт, ни чужих ног. Не ждал их тут никто. Сами шли. Вдвоём.

Я с недоверием посмотрел на казака. Бред какой-то… Не то чтобы у меня имелись сомнения в профессионализме Тимохи, скорее была уверенность в том, что девчонка не настолько безмозглая.

Прошёл вдоль следов сам.

Ну точно. Две цепочки. Местами девичьи следы уходили в сторону, к борозде от узлов, потом возвращались обратно, к деду. Похоже, Манью тащила поклажу шагов двадцать, бросала, шла назад за стариком, подхватывала его под руку и вела. Потом снова возвращалась за узлами. И так раз за разом.

Поднял голову, посмотрел на колею. Крутая. Для лошади с санями ещё туда-сюда. А вот для деда будет тяжеловато. К тому же по снегу.

Сколько они тут карабкались? Час? Больше?

Тимоха тем временем успел сбегать наверх и вернуться. Запыхался, раскраснелся, но доложил толково:

— Дошли до дороги, Павел Саныч. А там всё затоптано. Сани, обозы, народ пешком шастает. В общей каше следы теряются. Может, подобрал их кто. Может, своими ногами двинули. Не разберёшь.

Я снова как дурак уставился на борозду в снегу.

Выходит, девчонка потащила старика через овраг сама. Без помощников, без саней, без провожатых. В мороз. С узлами. Одна дурость поверх другой.

Неужели ей настолько не хочется за меня замуж, что готова рискнуть и своей шкурой, и дедовой? Да ну на фиг. Не верю. Манью, конечно, стерва, но не самоубийца. Каждый шаг просчитывает на три хода вперёд. Слепок, ключ, склад — всё продумано до мелочей. А тут вдруг такая глупость.

Значит, есть причина. Серьёзная. Такая, из-за которой можно и деда по сугробам тащить, и самой в овраге замёрзнуть.

Только причину эту я не знаю. И вот это бесило больше всего.