Маньчжурский гамбит. Книга Восьмая (СИ), стр. 38

— Ужинал, — легко согласился я. — В «Модерне». До десяти.

— Да, господин Лыков подтвердил. — Кавамура кивнул, будто сверился с невидимой записью. — Очень обстоятельный человек. Рассказывал про пароходы. Говорит, весной подорожают.

Вот, значит, как. До Лыкова он уже доехал. И, судя по всему, Иван Сергеевич пропел нашу общую версию слово в слово. Хорошо.

— У нашего ведомства в Харбине есть склад, — продолжил капитан всё тем же ровным, приятным голосом. — Вернее, был. Месяц назад его ограбили. Хунхузы, как установили китайские власти. Пропала медь и кое-что ещё. Медь, я слышал, вы недавно продавали господину Лыкову.

— Продавал, — согласился я. — С бумагами. Можете взглянуть.

— Я уже взглянул. — Японец улыбнулся. — Вы ведь господину Лыкову их тоже предоставили. Очень хорошие бумаги. Безупречные. Я даже позавидовал тому, кто их выправлял. — Он сделал паузу. — Мы бы хотели вернуть своё, князь. Не медь, конечно. Бог с ней, с медью. Но кое-что ещё.

— Боюсь, тут я вам не помощник, капитан. Хунхузы — крайне агрессивные люди.

— Правда? — натурально удивился японец. — А мне рассказывали, будто вы достаточно дружны с их главарём. С этим… Как его… С Чёрным Секачом. Впрочем, оставим эту неприятную тему. Раз вы ничем не можете помочь.

Я слушал Кавамуру очень внимательно, со спокойным лицом. И пытался понять, что он затеял.

Хунхузы, как же. Уже весь город судачит о том, что нашли у мёртвого майора. Наверняка, конечно, не знают — папку губернатор забрал себе, но люди в Харбине очень любопытные. Суют нос в каждую щель. И давным-давно многие говорят, что ограбление к хунхузам не имеет никакого отношения. Но Кавамура сидит тут и впаривает мне эту чушь.

Почему, интересно? У Хондзё были какие-то записи относительно его подозрений на мой счёт? Скорее всего, да, раз вежливый человек прискакал ко мне знакомиться.

Кавамура допил чай. Аккуратно отставил стакан. Посмотрел в окно.

— Я слышал, вы уезжаете из Харбина, князь. В Шанхай?

— Всё верно, — не стал отпираться я.

— Хороший город. Только дорога туда долгая. Через Чанчунь. — Капитан снова повернулся ко мне. — В Чанчуне досмотр очень тщательный. Мы там всё проверяем.

— Учту, капитан.

— Кстати. — Японец кивнул на окно. — Ваш казак, я слышал, каждый день ездит к невесте. С подарками. Это очень трогательно. У нас тоже ценят вежливость и уважительное отношение к девушке.

— Казаки — народ сентиментальный, — пожал я плечами. — Особенно когда влюбляются.

— Да, наверное. — Кавамура поднялся, взял со стула шапку и перчатки. — И позвольте поздравить вас с помолвкой, князь. Майор Хондзё вашей невестой тоже очень интересовался. Он вообще был человеком любопытным. В отличие от меня.

Японец поклонился и вышел.

Из окна было видно, как Корф провожает его до ворот, как шофёр распахивает перед ним дверцу автомобиля. У машины Кавамура на секунду задержался. Посмотрел в сторону запасного пути, где стоял вагон с танком. Потом сел, больше не оглядываясь. Мотор рыкнул, машина развернулась и укатила в сторону города.

«В отличие от меня». Ну-ну.

Если перевести всё сказанное с вежливого японского на нормальный русский, получалось вот что. Капитан знает про склад. Знает про медь. Знает про алиби и не верит в него ни на грош. Знает про ежедневные подарки. И, скорее всего, в чём-то подозревает Манью, но пока не понимает, в чём. При этом доказать тоже не может ничего. Ни единой мелочи.

Поэтому он и не станет ничего доказывать. Он просто дождётся, когда я и мои люди окажемся в Чанчуне. А потом перетряхнёт каждую вещь нашего багажа.

Хондзё хотя бы суетился. Этот сидит, пьёт чай и ждёт.

Минут через пять в кабинет заглянул Тимоха. Покосился на два пустых стакана.

— Чего ему надо было, Павел Саныч?

— Чаю попить. И на тебя посмотреть.

— На меня-то зачем? — опешил вахмистр.

— Ты ему понравился. Говорит, очень трогательный.

Тимоха нахмурился так, что брови сошлись в одну линию.

— Это я-то трогательный?

— Ты, Тимофей. Ты. Любовь делает людей обаятельными и привлекательными.

Вахмистр хмыкнул и исчез за дверью.

До пятницы нас никто не беспокоил. В пятницу вахмистр снова повёз подарки. Я увязался с ним. Выехали позже обычного, к сумеркам. Мне как раз понадобилось к Аркадию Львовичу, тот прислал записку, что черновик купчей готов. Так что в розвальнях я сидел рядом с вахмистром. А шагах в двухстах позади с безмятежным видом трусили на лошадях Никифоров и ещё один казак.

Солнце уже село. Снег отливал синим, над крышами поднимались столбы печного дыма. До Пристани оставалось версты две, когда дорога вывела к переезду. Справа тянулся пустырь, слева — глухой забор каких-то складов.

— Павел Саныч, — тихо сказал Тимоха, не поворачивая головы. — Впереди.

А я уже и сам увидел. У переезда стояли сани. Поперёк дороги. Возле них возились двое мужиков, будто чинили сломанную оглоблю. Третий топтался у забора, руки в карманах.

Тимоха натянул вожжи. Мерин пошёл шагом.

— Эй, православные! — окликнул вахмистр. — Подвиньтесь, дайте проехать!

Мужики выпрямились. Один, рослый, в солдатской папахе, неторопливо двинул нам навстречу. Улыбался.

— Сейчас, сейчас, ваше благородие. Подвинемся.

Рослый приблизился к мерину и вдруг цапнул его под уздцы. Второй перемахнул через оглоблю своих саней и рванул к ящику, что стоял у нас за спинами. Третий отлепился от забора. В руке у него что-то тускло блеснуло.

Дальше всё произошло очень быстро.

Мужик перегнулся через борт розвальней и вцепился в ящик. Тимоха даже не встал. Развернулся вполоборота и коротко, без замаха, двинул его кулаком в лицо. Хрустнуло. Любитель чужих подарков опрокинулся в снег и затих.

Третий вскинул револьвер. Целил в вахмистра. Маузер я выхватил, не вставая, и пальнул поверх его головы. В вечерней тишине выстрел хлопнул так, что с забора сорвалась стая ворон.

Стрелок присел от неожиданности. Потом опомнился, выпрямился и снова поднял ствол. На этот раз на меня. Второй раз стрелять поверх головы я не собирался, но мне и не пришлось.

Сзади, из-за наших саней, на всём скаку вылетел Никифоров. Урядник свесился с седла и с оттяжкой перетянул стрелка нагайкой по руке. Тот взвыл, револьвер кувыркнулся в воздухе, зарылся в снег. Следом подлетел второй казак, спрыгнул с коня, сбил стрелка с ног и вдавил коленом в сугроб.

Рослый всё это время пытался удержать мерина. После выстрела мерин шарахнулся, замотал головой и протащил верзилу по снегу шага три. Увидев урядника, рослый разжал пальцы и кинулся через пустырь. Никифоров рванул было следом, но я его остановил:

— Пусть бежит! Двоих хватит!

Тимоха первым делом проверил, в порядке ли ящик, затем спрыгнул с саней и пошёл к стрелку, которого казаки уже выволокли из сугроба.

— Ну? — ласково спросил вахмистр. — Чего надо было, служивый?

Пленный оказался русским. Худой, небритый, в драной шинели. Из бывших, судя по выправке. Таких в Харбине тысячи, и многие за пару даянов готовы на что угодно.

Отвечать он не торопился. Глянул на вахмистра и вдруг хрипло рассмеялся. Сплюнул в снег.

— Пошёл ты, казачок. С холуями не разговариваю.

Я вздохнул и выбрался из саней. Подошёл, встал рядом с вахмистром. Маузер так и остался у меня в руке. Спрашивать ни о чём не стал. Опустил ствол и выстрелил пленному в ногу. В икру, пониже колена.

Стрелок взвыл. Казаки от неожиданности разжали руки, и он повалился в снег, обеими ладонями зажимая простреленную ногу.

Я спокойно развернулся и пошёл назад, к тому, кого уложил кулаком Тимоха. Тот уже возился в сугробе. Стоял на четвереньках, мотал головой и таращился на дружка. Выстрел он видел.

Сгрёб его за шиворот, вздёрнул на колени, ткнул в лоб ствол, ещё тёплый после выстрела.

— Твоему другу прострелил ногу, — сообщил я. — Тебе сейчас прострелю голову.

Мужик сразу заговорил. Гундосил через разбитый нос, глотал слова, сбивался.