Маньчжурский гамбит. Книга Восьмая (СИ), стр. 35

— Это страховка. В первую очередь для вас. Если губернатор вдруг забудет о нашей дружбе и попытается как-то мешаться под ногами, когда вы тут будете готовиться к отъезду, бумага может пригодиться. Оригинал такой бумаги я вручу губернатору в день, когда мы подпишем купчую. Вернее, не совсем оригинал. Это тоже копия, но официальная. У вас останется копия копии, написанная от руки.

Довод сработал. Соломон сник, посмотрел на портьеру, потом на меня.

— Ради Рахили, — сказал он глухо. — Только ради неё. Но не в моём доме. Я найду место более надёжное.

Остаток разговора ушёл на обсуждение дороги до Шанхая.

— До Чанчуня нас довезёт губернатор, — сообщил я. — Вагоны, охрана. Всё, как договорились.

— До Чанчуня — да, — кивнул ростовщик. — А дальше ваши вагоны не пойдут, хоть их губернатор лично толкать будет. В Чанчуне колея другая, поуже. Там уже японская дорога. Пересадка, князь. Со всеми вещами, со всеми людьми. У японцев перед глазами.

От Чанчуня японская дорога шла до Мукдена. Там пути расходились: японская ветка уходила на юг, к морю, в Дайрен, а китайская — на Тяньцзинь.

Про Дайрен Блаун слушать не хотел. Японский порт, японские пароходы, японская полиция. Ехать надо поездом. Из Мукдена на Тяньцзинь, оттуда на Пукоу, а дальше паромом через Янцзы на Нанкин. Длинно, зато после Мукдена — по китайской земле.

— Билеты от Чанчуня и до самого Шанхая я возьму через своего человека, — продолжил Блаун. — Он же встретит вас на перроне в Чанчуне. С носильщиками, с бумагами. И поедет с вами до самого Шанхая. Я, князь, единственную дочь отправляю. Думаете, оставлю её на японском перроне с одним казаком и двумя сундуками?

Он помолчал, нахмурился.

— Только с японцами мой человек договариваться не станет. С японцами вообще нельзя договориться. Их можно только не заинтересовать. Так что у Рахили в сундуке не будет даже лишней булавки. И у вас, я очень надеюсь, тоже.

Ещё одна причина не везти с собой ничего тяжёлого.

Когда я поднялся, ростовщик проводил меня до портьеры. Уже взялся за бархат и вдруг придержал руку.

— Князь. Скажите мне честно. Как старому больному человеку. У вашей маменьки ещё что-нибудь осталось? Я спрашиваю, чтобы заранее заказать себе сердечные капли.

— Больше ничего, Соломон Маркович. Слово даю.

— Слово он даёт, — проворчал Блаун и отдёрнул портьеру.

Тимоха с Рахилью сидели у прилавка. Чинно, на расстоянии вытянутой руки друг от друга. В руках у вахмистра — крохотная чашка, которую он держал двумя пальцами, как пойманного воробья. Мойша за конторкой старательно изучал гроссбух, но, судя по тому, как напрягались его уши, внимал каждому слову влюблённой парочки.

— Поехали, жених, — позвал я. — Завтра снова приедешь.

— Дык… — Тимоха бережно поставил чашку, поднялся. — Это само собой, Павел Саныч.

Блаун посмотрел на дочь, потом на Тимоху, затем перевёл взгляд на меня. И тяжело вздохнул.

Мы распрощались с семейством Блаунов. Вышли на улицу, уселись в пролётку и двинули обратно на лесопилку. Дел ещё предстояло немало.

Ключ от склада Тимоха взял у доктора ещё до ужина. Сергей Петрович отдал его и опять ничего не спросил. По-моему, он уже окончательно решил, что мы с вахмистром тайком от Бессонова гоним на складе самогон. И из деликатности не вмешивается.

В медчасть пошли за полночь. Лесопилка спала.

На складе всё повторилось, как в прошлый раз. Носилки с тазиком — к двери, кинжал — под половицу.

До развилки дошли молча. Ниша, которую выдолбил Осеев, пряталась в стене основного хода, шагов за двадцать до неё. Тимоха вскрыл заначку, посветил лампой, которую предусмотрительно взяли с собой.

Ящики стояли на месте. Рядом лежал свёрток в клеёнке.

Его я взял первым. Развернул, глянул. Рукописная копия. Ровные столбики иероглифов, внизу штемпель, перерисованный рукой Манью. На настоящий похож весьма отдалённо. Сунул свёрток за пазуху. Завтра эта бумага переедет к Соломону. Пусть ищет для неё место понадёжнее.

Потом взялись за слитки. Тимоха откинул крышку ближнего ящика, я принялся заворачивать металл в тряпьё, чтобы не звенел. Вахмистр укладывал в мешок. Всё как в прошлый раз, у топливной ямы. Только теперь без угольной пыли.

— Десяток, — шепнул наконец пластун, взвесив мешок на руке. — Для первого раза самое оно.

Доски вернули на место, мешок оставили у стены. Поднявшись, я посмотрел вправо. Туда, где чернела узкая нора.

— Пойдём-ка глянем, — сказал я.

Казак покосился на правый рукав, потом на меня.

— Это зачем ещё, Павел Саныч? Мы ж за золотом пришли.

— Затем, что японцы сейчас тоже ищут золото. Помнишь, что лежало у майора на столе?

— Дык папка ж. Со склада.

— Вот. Со склада, который якобы обчистили хунхузы. Получается, майор сам свой склад и обнёс. А раз обнёс, где-то же он добро спрятал. Где японцы будут искать первым делом?

Вахмистр помолчал. Потом тихо, с чувством выругался.

— В доме у него. Сами ж их и надоумили.

— Сами, но нам надо было опорочить чёртова майора в глазах своих же, — согласился я. — Пойдём.

Мы добрели до тайного механизма, который открывает ход в винный погреб, замерли.

Тишина.

А потом из-за стены донеслось: тук. Пауза. Тук-тук. Снова пауза.

Тимоха рядом перестал дышать.

Стучали размеренно, без спешки. Чем-то твёрдым. Рукоять, а может, молоток. Так простукивают стены, когда ищут пустоту. Мастера стучат, а кто-то стоит рядом и слушает.

Тук. Тук.

Звук пришёл совсем рядом.

Тук.

И тишина.

По ту сторону стены кто-то стоял и думал. Долго. Секунд десять, наверное.

Потом там кашлянули. Послышался голос, недовольный, усталый. Затем чьи-то шаги. Они, к счастью, удалялись. Мы с Тимохой переглянулись. Всё то время он лампу не гасил: нет смысла. Стенка, которая отделяет погреб от тоннеля, сплошная, как монолит.

Похоже, вежливый человек из Порт-Артура решил начать с погреба. Очень разумно, между прочим. Я бы на его месте начал там же.

Выждали ещё минут пять. За стеной было тихо.

— Не нашли, — прошептал Тимофей.

Купец, сволочь такая, сделал подземный ход на совесть.

— Сегодня не нашли, — нахмурился я, — но это вопрос времени. Японцы, Тимоха, народ дотошный. Рано или поздно кто-нибудь из них сообразит, почему в одном месте кирпич звучит не так, как везде.

Мы вернулись обратно к развилке. Вахмистр подхватил мешок одной рукой и дальше нёс так бережно, будто внутри лежало что-то живое. До самого склада молчали. Только у лестницы казак обернулся и посмотрел в темноту, туда, где остался правый рукав.

— Заваливать его надо, Павел Саныч. Пока не поздно.

— Надо, — согласился я.

Вспомнилось, сколько грохота бывает, когда ломается крепь. Сколько земли сыплется сверху. Тихо такое не провернёшь. Значит, придётся громко. Один чёрт, правый рукав, который ведёт в особняк, скоро утратит свою ценность.

Наверху Тимоха первым делом приладил половицу, задвинул носилки с тазиком на место и защёлкнул замок. Мешок закинул на плечо легко, будто охапку дров, и двинул к себе. Охранять до утра. Подозреваю, что спать он сегодня собирался, положив этот мешок под голову.

Из-под двери лазарета тянулась жёлтая полоска. Манью опять сидела при деде. Тот уже, по словам Лебедева, чувствует себя гораздо лучше, но доктор пока не торопился отпускать травника. Мне кажется, ему до одури нравилось лечить китайца.

Я не стал сразу заходить к девчонке. Сначала решил проветрить голову.

Мороз на улице стоял звонкий, звёзды висели низко, крупные, как в деревне. Хотя… по сути, мы и есть в деревне. Только деревня очень большая.

Прошёлся вдоль пакгауза, мимо конюшни, к запасному пути, где в темноте горбатился вагон с танком.

Возле вагона мерцал фонарь. Ну конечно. Где ещё быть французу в третьем часу ночи.

Гастон сидел на ящике у приоткрытой двери, шарф намотан до самых глаз. Рядом на жаровне калились кирпичи. Увидев меня, танкист даже не удивился. Будто мы договорились встретиться именно здесь и именно сейчас.