Маньчжурский гамбит. Книга Восьмая (СИ), стр. 34

Надеюсь, за месяц с небольшим он не успеет нагадить.

— Домой, ваше сиятельство? — окликнул с козел Ерёма.

— Нет. На Артиллерийскую, — ответил я, забираясь в пролётку.

Глава 16

К лавке на Артиллерийской подкатили около полудня.

Ерёма остался на козлах. Привычно накинул на Марусю попону и приготовился ждать. Ждать он умеет, пожалуй, лучше прочего. Единственное, что в нём теперь можно расценивать как неоспоримое достоинство.

Тимоха спрыгнул на снег первым. Одёрнул шинель, поправил папаху, вопросительно глянул на меня. Мол, как я? Всё хорошо?

— Чистый жених, — успокоил я вахмистра. — Иди уже. Вот правду говорят: от любви люди глупеют.

Мы вошли внутрь, колокольчик над дверью звякнул. За конторкой маячил Мойша. Увидел нас, сразу выскочил вперёд, поклонился. Рахиль была тоже здесь, стояла у витрины с серебром. В ушах — те самые серьги с голубым камушком. Увидела Тимоху и вспыхнула. Пластун тоже вспыхнул. Так они и замерли, как два фонаря, светящиеся от восторга.

Портьера колыхнулась. Из кабинета вышел Блаун. Первым делом достал из жилетного кармана часы, щёлкнул крышкой и посмотрел на циферблат. Внимательно, со значением. Будто сверял время с самим Господом Богом. При этом старался держать подарок вахмистра так, чтобы я точно его разглядел.

— Без пяти двенадцать, — сообщил Соломон Маркович торжественно. — Князь, вы приехали к обеду. А я ведь вас не звал. Хотя, конечно, кто я такой, чтобы вас звать?

— Соломон Маркович, — начал я без предисловий, — разговор есть.

— Ну разумеется. С вами по-другому не бывает. — Блаун захлопнул крышку, бережно убрал часы на место и повернулся к пластуну: — А ты, Тимофей, посиди тут. С невестой. Мойша за вами присмотрит. Мойша, ты слышал? Присматривай. Только не очень внимательно.

Казак смутился ещё больше, что-то промычал в ответ. Ужас. Надеюсь, свадьба снова сделает его нормальным человеком.

Мы с ростовщиком прошли за портьеру. По привычке я устроился в кресле, хозяин примостился на краешке дивана.

— Рахиль! — крикнул в сторону зала. — Принеси нам с князем чаю!

— Только не чай, — взмолился я. — Умоляю, Соломон Маркович. У меня скоро откроется чайная непереносимость. Ей-богу. Видеть его уже не могу.

Блаун посмотрел на меня с глубоким сочувствием.

— Отставить чай, Рахиль! — крикнул он снова. Потом поднялся, достал из буфета графинчик и две рюмки. — Вишнёвая настойка, князь. Для здоровья.

Я решил не отказываться. В конце концов, учитывая, какая насыщенная у меня жизнь, немножко алкоголя даже будет на пользу.

Настойка оказалась густой и сладкой. Мы отпили по чуть-чуть, и я рассказал Соломону всё, что произошло за последний час. Если говорить более точно, про встречу с губернатором. Что тот согласен приобрести лесопилку с производством, что купчую подпишет его человек после Святок, сразу после венчания. Бумаги готовит Аркадий Львович.

— Аркадий Львович — это хорошо, — одобрил старик. — Аркадий Львович напишет такую купчую, что её потом никто не сможет оспорить. Даже если очень захочет. А такое может быть, князь, помяните моё слово. Губернаторы любят приобретать что-то стоящее, но сильно не любят платить за это.

— Заплатит, — заверил я. — Ему есть за что.

Хозяин лавки помолчал, покрутил пустую рюмку в пальцах. Взгляд у него стал внимательный, цепкий.

— Только ведь вы, Павел Александрович, приехали не только о купчей поговорить. Про купчую мне мог рассказать и Тимофей. Между вздохами.

Старый лис.

— Не про купчую, — согласился я. — Помните маменькино наследство?

Соломон Маркович закрыл глаза. Не моргнул, а именно закрыл. И посидел так секунд пять.

— Помню ли я маменькино наследство, — произнёс он, не открывая глаз. — Князь, я каждую ночь благодарю Бога за то, что оно закончилось.

— Оно не закончилось, Соломон Маркович.

Глаза ростовщика открылись. Лицо стало сильно несчастным.

— Вторая часть ещё имеется, — пояснил я. — Побольше первой.

— Насколько побольше? — осторожно поинтересовался Блаун.

— Намного, — честно ответил я.

— Ой вей… — Старик потянулся к графинчику и налил себе ещё. Мне, кстати, тоже не забыл. — Князь, я не спрашиваю, на каком языке разговаривала ваша покойная маменька. Не спрашиваю, где она держала такие сбережения и почему про них целый месяц так интересовались в Новом городе. Я старый человек и хочу умереть в своей постели. Но одно спрошу. Вы понимаете, что по два слитка за раз мы будем возить это ваше наследство до второго пришествия? А у вас месяц.

— Понимаю. Потому и приехал.

Соломон отхлебнул наливки. Пожевал губами. Уставился в угол, где на этажерке пылились какие-то бронзовые часы, давно никуда не идущие.

Торопить его не стал. Знаю этот взгляд. Сейчас в голове у старого лиса щёлкали костяшки невидимых счётов. Быстрее, чем у любого банковского клерка.

— Значит, так, — сказал он наконец. — Вывозить мы ничего не будем. Не успеем и наделаем шуму. Я его куплю.

— Сами?

— Сам. Вы привозите металл сюда. Деньги получаете в Шанхае. Мой человек отдаст вам всё в тот же день, как вы сойдёте с поезда. А золото полежит у меня. Я ведь остаюсь до весны, вы не забыли? Вот и буду потихоньку отправлять. По два слитка, по три. Без спешки, без шума.

Ну вот. Именно это я и хотел ему предложить. Только Соломон додумался сам и раньше. Теперь ещё и цену поставит такую, будто это он мне одолжение делает.

— И сколько вы за это возьмёте? — спросил я, не скрывая усмешки.

— Двадцать, — не моргнув глазом заявил еврей.

— Пять, — отрезал я.

Ростовщик схватился за сердце. Аккурат за то место, где лежали Тимохины часы.

— Пять⁈ Князь, вы хотите, чтобы старый Соломон рисковал головой за пять процентов? Да я за пять процентов даже ковёр не стану вытряхивать. А тут… Вы знаете, сколько стоит курьер до Шанхая? Вы знаете, сколько стоит курьер, который не задаёт вопросов? А сколько стоит курьер, который не задаёт вопросов и при этом не исчезает вместе с грузом?

— Семейный подряд, Соломон Маркович, — напомнил я. — Тимофей вам, считай, сын. Посмотрите на часы. Там написано.

Блаун выразительно покосился на портьеру. За ней было подозрительно тихо. Наверное, жених с невестой продвинулись дальше «здравствуйте». Например, до «как поживаете».

— Вот потому и десять, — вздохнул он. — Чужому я бы сказал тридцать и спал бы спокойно. Десять, князь. Это моё последнее слово. Последнее, понимаете? Дальше меня можно только хоронить.

— Десять, — согласился я.

В принципе, на то и рассчитывал.

Соломон просиял. Потом спохватился, вернул лицу скорбное выражение. Поздно. Я уже всё видел.

— Теперь обсудим детали, — продолжил он деловито. — Вы ведь не собираетесь, как в прошлый раз, тащить мешки через мою парадную дверь?

— Собираюсь. Каждый день понемногу.

— Каждый день⁈ — ахнул Соломон Маркович.

— Жених к невесте ездит с подарками, — пожал я плечами. — Вы же сами ему велели. Хоть каждый день, говорите, заходи.

Блаун прищурился, посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Я велел, — произнёс он медленно. — Боже ж ты мой. Я сам это сказал. Кто меня тянул за язык? — Ростовщик помолчал, а потом в его взгляде мелькнуло нечто, весьма похожее на уважение. — Хотя… Жених, который каждый день таскает подарки. И тесть, который каждый день делает кислое лицо, потому что ему надоели эти подарки. Князь, на это даже японцы не посмотрят. На это никто не посмотрит. Это скучно.

— Совершенно с вами согласен. — Я подался вперёд, понизил голос. — И ещё. Вместе с первым подарком вам привезут бумагу. Одну. Копию некоего соглашения. Её надо будет сохранить.

Ростовщик посмотрел на меня долгим взглядом. Лицо у него побелело, как скатерть в «Модерне».

— Нет, — сказал он.

— Соломон Маркович…

— Нет, князь. Я не знаю, что это за бумага, и, видит Бог, знать не хочу. Но когда князь Арсеньев говорит слово «сохранить» таким голосом, значит, за эту бумагу убивают. Вы хотите, чтобы старый еврей хранил у себя такое? Я слишком долго живу в Харбине, князь. Я знаю, что бывает с людьми, у которых находят такие бумаги.