Маньчжурский гамбит. Книга Восьмая (СИ), стр. 36

— Не спится, князь?

— Дела. А ты чего мёрзнешь?

— Грею. — Гастон кивнул на кирпичи, потом похлопал рукавицей по борту вагона. — Ей холодно. Воду из радиатора я слил ещё в ноябре, иначе бы блок порвало. А масло на таком морозе становится как мёд. Если не греть, она не проснётся, когда понадобится.

Он сказал «она» так, будто речь шла о женщине. Впрочем, для Гастона, наверное, так оно и было.

— Губернатор согласился, — сообщил я. — Вагоны до Чанчуня и охрану обеспечит нам. Всё, как я тебе говорил.

Француз помолчал, потом с грустью спросил:

— Значит, продал всё-таки?

— Обменял.

— Это одно и то же, князь. Только звучит красивее. — Он покосился на вагон, потом на меня. — Когда отдадим?

— На Святках. Заведёшь при губернаторе, покажешь его людям, что к чему. Табличку снимешь, как договаривались.

— Сниму.

Помолчали. Где-то на краю лесопилки перекликнулись караульные.

— Гастон, — спросил я. — А громко она ревёт? Если завести во дворе?

Француз посмотрел на меня с подозрением.

— Громче, чем твоя пилорама. Когда она идёт, в домах звенят стёкла. А почему ты спрашиваешь?

— А если сравнивать с тем, как ломается крепь в шахте?

Гастон долго смотрел на меня. Потом ответил:

— Князь, я не знаю, как ломается твоя крепь. Но уверен, колесница будет громче. Намного.

Ну вот и чудно. Именно это я и хотел услышать.

— А ещё я видел, как вы с казаком час назад зашли в медчасть, — сообщил вдруг француз всё тем же скучающим тоном. — И как только что вышли. С мешком. Тяжёлым.

— И что?

— Ничего. — Гастон пожал плечами. — Просто видел. Я не спрашиваю, князь. Я француз, а не дурак.

Хлопнул его по плечу и пошёл обратно.

Полоска света под дверью лазарета никуда не делась. Постучал тихонько, костяшками пальцев. Не дожидаясь ответа, вошёл.

Шэнь спал на койке, отвернувшись к стене. Дышал ровно, с едва слышным присвистом. Манью сидела у столика с лампой и перебирала какие-то сушёные корешки. Раскладывала их на кучки: в одну, в другую, в третью. По только ей известной системе.

Подняла голову. Глянула на меня, потом на мои сапоги. На них налипла жёлтая подземная глина.

— Вы были внизу, — не спросила, а констатировала она.

Отпираться не стал. Девчонка этот ход знает лучше меня. Сама по нему бегала.

Сел на табурет напротив. Помолчал, собираясь с мыслями. Потом рассказал. Про Управление, про губернатора, про листок из стола майора. Про письмо в Мукден, которое так и не ушло. И про то, что Бао его сжёг.

Манью слушала, не перебивая.

— Значит, Мукден теперь обо мне не узнает, — сказала она, когда я закончил. Тихо, будто пробовала эти слова на вкус.

— Не узнает.

Девчонка закрыла глаза. Сидела так почти минуту.

— Свадебный подарок, — повторила Манью мои же слова и вдруг тихо рассмеялась. — От несостоявшегося жениха. Дедушка сказал бы, что небо любит шутить.

— Небо тут ни при чём. Губернатор просто хорошо считает. Взамен он получит бумагу твоего отца. В день покупки лесопилки.

Смех оборвался. Манью посмотрела на меня. Внимательно, без улыбки.

— Ту, что со штемпелем.

— Ту, что со штемпелем, — подтвердил я. — А эту…

Достал из-за пазухи свёрток в клеёнке. Положил на стол рядом с лампой. Развернул край.

Девчонка узнала свой почерк сразу. Протянула руку, коснулась листа кончиками пальцев. Провела по столбику иероглифов. Сверху вниз.

— Я переписывала это всю ночь, — произнесла она негромко. — Свечу три раза меняла. Боялась ошибиться хотя бы в одной черте.

— Не ошиблась. Эта бумага уйдёт в надёжное место. На случай, если губернатор вдруг начнёт плохо себя вести. Мы уедем скоро, но в Харбине ещё останутся некоторые из наших, кто присоединится к нам позже. И остальные.

— Моего отца из-за неё убили, — сказала Манью. — А вы ею торгуете.

— Я ею плачу.

— За что?

— За тебя.

Девчонка посмотрела мне прямо в глаза. И впервые за всё наше знакомство я не нашёл в её взгляде ни насмешки, ни вызова. Только усталость. И что-то ещё, чему я не стал искать названия.

Со стороны койки донёсся скрип. Шэнь, не открывая глаз, повернулся на другой бок и проворчал по-русски:

— Если ты, князь, сейчас же не уйдёшь, моя внучка до утра не сомкнёт глаз. А мне нужна помощница, которая видит, какой корень кладёт в отвар.

Манью фыркнула. Поднявшись, я свернул клеёнку и сунул свёрток обратно за пазуху.

— Спокойной ночи, мастер Шэнь.

— Иди уже, — буркнул старик. — Жених.

На крыльце я остановился. Мороз щипал щёки, под ногами скрипел снег. Над крышей медчасти горели всё те же крупные звёзды.

До утра оставалось часа четыре. А утром Тимохе предстояло везти невесте первый подарок.

Глава 17

Первый подарок для невесты и её достопочтенного отца Тимоха собирал всё утро. С такой серьёзностью, будто готовил к отправке артиллерийские снаряды.

Коробку для подарка он раздобыл у Селиванова. Крепкий деревянный ящик из-под чая, с медными уголками, внутри выложенный жестью. Увидев его, я невольно поморщился. Даже здесь, на лесопилке, этот чёртов чай меня не оставлял в покое.

— Дык крепкий же, Павел Саныч, — смутился вахмистр, неверно истолковав мою гримасу. — Другого такого нет. Самое оно… — пластун понизил голос и многозначительно добавил: — Для подарка.

Я спорить не стал. Крепкий так крепкий.

На самое дно мы уложили слитки. Каждый в тряпице, плотно, один к одному. Затем на золото лёг свёрток в клеёнке. А поверх всего этого добра Тимоха простелил чистую тряпицу, водрузил чугунный утюг. Здоровенный, угольный, с деревянной ручкой. Где пластун его откопал, ума не приложу.

— А что? Вполне себе хороший подарок, — пояснил он, перехватив мой вопросительный взгляд. — Для серёг и бус такой короб брать странно, ваше сиятельство. А в меньший то, что нам надо, не поместится.

Ящик обернули бумагой, перевязали лентой. Ленту пластун сберёг от свёртков из ювелирной лавки. Бант получился кривой, зато большой. Тимоха полюбовался на него, остался доволен.

Когда он вынес ящик на крыльцо и торжественно поставил его на ступени, у меня закралось подозрение, что половина лесопилки специально дожидалась этого момента.

Возле розвальней уже крутился Никитка. Мальчишка последние дни ходил смурной и неразговорчивый, а тут вдруг ожил.

— Тимофей Ильич, давайте подсоблю!

— Подсоби, — разрешил казак.

Никита ухватился за ящик обеими руками, потянул. Ящик даже не шелохнулся. Мальчишка покраснел, упёрся ногами в снег, потянул ещё раз. Безрезультатно.

— Это что ж там такое? — выдохнул он. — Кирпичи?

— Утюг, — невозмутимо сообщил Тимоха. Поднял ящик, поставил в сани и накрыл рогожей. — Чугунный.

С крыльца столовой за этим цирком наблюдала Арина. Руки в боки, платок съехал набок.

— Ох, Тимофей, — покачала она головой. — Не жених, а битюг ломовой. Это ж сколько ты ей перетаскаешь до свадьбы?

— Сколько надо, столько и перетаскаю, — буркнул казак.

Мимо с неизменной учётной книгой под мышкой проскочил Селиванов. Затормозил. Покосился на ящик, на бант. Пошевелил губами. Похоже, прикидывал, во что обходится вахмистру такая любовь.

— Тимофей Ильич, это ж на какие деньги? — строго поинтересовался управляющий и покосился на подарок для невесты с подозрением.

— На свои, Пётр Иванович. На свои, — успокоил пластун Селиванова.

Управляющий сокрушённо вздохнул и двинул дальше. Чужие траты огорчали его почти так же сильно, как княжеские.

От конюшни подошёл Ерёма. Глянул на сани, на мерина, которого Никифоров одолжил вахмистру.

— Может, на Марусе отвезти, Тимофей Ильич? — предложил Еремей. — Мягче будет. И быстрее.

— Сам управлюсь, — отрезал пластун, не оборачиваясь. — Пусть Соломон Маркович видит моё старание. Что сам подарки выбираю, сам доставляю.

Ерёма пожал плечами и вернулся к конюшне. Только перед тем ещё раз, мельком, глянул на рогожу. Увидеть он, конечно, ничего не увидел, а когда начнёт расспрашивать остальных, ему расскажут про утюг. Значит, и губернатор получит именно такую версию событий.