Маньчжурский гамбит. Книга Восьмая (СИ), стр. 32

— Что ещё? — спросил я после короткой паузы.

— Ещё… — Тимоха пожевал ус. — Русский, что при майоре в доме служил. Очкастый. Пропал, говорят. Нигде не нашли. Думают, сбежал.

Сказал он это ровным голосом, без всякого выражения. Будто доложил про погоду.

— Сбежал, значит, — кивнул я.

— Видать, сбежал, — согласился вахмистр и принялся старательно отряхивать папаху. Хотя снега на ней давно не осталось.

Потом вдруг хлопнул себя ладонью по лбу.

— Чуть не забыл! Соломон Маркович кланяться велел. И передать… Как же он сказал-то… — Казак наморщил лоб. — Поздравляю, говорит, князя с удачной сделкой. А опосля подумал и добавил: с медью, разумеется.

Я хмыкнул. Старый лис. Про медь, проданную Лыкову, он, конечно, слыхал. В Харбине о чужих сделках Блаун узнаёт раньше, чем сами участники. Вот только слово «разумеется» Соломон Маркович просто так не вставляет. Ни в векселя, ни в разговоры.

— У нас тоже новость, — сообщил я. — Завтра в десять едем в Управление. Губернатор зовёт.

Тимоха перестал мучить папаху. Нахмурился.

— Сам губернатор позвал, или вы надумали?

— Гвардейца прислал. Прямо к воротам. Лыков, как его увидел, укатил отсюда быстрее, чем приехал.

— Дык это… — Пластун пожевал ус. — К добру или к худу, Павел Саныч? Не пойму никак.

— Завтра и узнаем, — пожал я плечами. — В любом случае, когда что-то происходит, всяко лучше, чем абсолютная тишина. В тишине может таиться настоящая опасность.

— Ну, значит, едем, — рассудил Тимоха. — Я с вами. В приёмной посижу, как в прошлый раз. Мало ли.

Он поднялся, нахлобучил папаху. Уже у двери обернулся. Физиономия снова расплылась в улыбке.

— А ещё, Павел Саныч, Соломон Маркович велел мне заходить. Хоть каждый день. Жених, говорит, который ходит редко, — всё равно что кредитор. Явится раз в месяц, и всё семейство нервничает.

Каждый день, значит. Ну-ну. Лесопилка за неделю обхохочется с этих Тимохиных выездов. Он к невесте собирается хлеще, чем барышня на бал.

А потом через пару секунд меня вдруг осенило. Каждый день к Соломону…

В тоннеле, в нише, которую выдолбил Осеев, лежит японское золото. То самое, что Хондзё целый месяц искал по всему Харбину. Через месяц состоится отъезд…

Везти золото с собой в том виде, в котором оно есть, проблематично. Дорога на юг, за Чанчунем, японская. Досмотр, жандармы, таможня. Вот будет картина, когда японский таможенник откроет княжеский сундук и обнаружит там японские же слитки. Думаю, объяснять ничего уже не придётся.

Блаун уже принимал у меня маменькино наследство. Десять слитков в двух мешках. И канал у него имеется — курьеры в Шанхай, по два слитка за раз. Дело за малым: возить золото на Артиллерийскую так, чтобы никто ничего не заподозрил.

А жених, который ездит к невесте с подарками, подозрений не вызывает. Вся лесопилка нынче утром видела серьги и шаль. Вся Пристань знает, что казак князя Арсеньева сватается к дочери Блауна. Кому придёт в голову заглядывать в коробки?

Тимоха так и стоял у двери. Смотрел на меня с опаской. Видать, лицо у меня сделалось такое, какое обычно бывает перед очередной безумной затеей. Вахмистр это выражение изучил хорошо.

— Павел Саныч? Вы чего?

— Будешь ездить, — сказал я. — Каждый день.

Пластун довольно кивнул. Видимо, решил, что князь благословляет его на ежедневные визиты.

— Только подарки, Тимофей, отныне будут тяжёлые.

Тимоха моргнул. Потом ещё раз. Улыбка на его физиономии так и осталась, только как-то застыла. Видимо, до казака начало доходить, о каких подарках речь.

Он медленно покосился в окно. Туда, где в темноте едва угадывалась крыша медчасти.

— Это которые… — Вахмистр перешёл на шёпот. — Из-под земли, что ли?

— Они самые.

— Дык Соломон Маркович же это… — Тимоха растерянно почесал затылок. — Помрёт. До свадьбы. Сам же говорил.

— Не помрёт, — успокоил я его. — Ростовщики от золота не помирают. Наоборот, здоровеют. Только сперва с ним потолковать надо. Завтра от губернатора прямиком к нему и поедем. А пока никому ни слова. Даже Рахили Соломоновне.

— Обижаете, Павел Саныч, — насупился пластун.

Но кивнул. И ушёл, так и не стерев с лица мечтательного выражения.

Остаток вечера прошёл тихо. Даже скучно, честное слово.

Ужинал в столовой вместе со всеми. Арина расстаралась, приготовила щи с мясом и свои фирменные пироги с капустой. Селиванов, как и следовало ожидать, подсел ко мне с вопросом про расписки. Услышав, что до них дело дойдёт только завтра, страдальчески вздохнул и вернулся к своим щам.

После ужина заглянул к Манью. Девчонка крутилась в лазарете, но на этот раз в мастерской деда, готовила какие-то снадобья.

— Газету видела, — сказала она, глядя мне прямо в глаза.

— Я тоже.

Вот и весь разговор. Больше к этой теме мы не возвращались. Ни она, ни я. Обсудили исключительно предстоящее крещение.

Про губернатора Манью, конечно, уже знала. Вся лесопилка знала. Гвардеец у ворот — событие посерьёзнее серёжек с голубым камушком. Попросила только быть осторожным.

Лёг рано и уснул как убитый. Странное дело, но смерть майора вместе с пропажей господина Приходько оказала благотворное влияние на мой организм.

Утром мороз прихватил так, что у Маруси заиндевели ресницы.

Ровно в девять пролётка стояла у крыльца конторы. Тимоха уже топтался на ступенях. При параде: шинель вычищена, сапоги блестят, борода расчёсана волосок к волоску. Будто не к губернатору собрался, а на смотр к самому государю императору.

Ерёма всю дорогу до Нового города бубнил кобыле что-то ласковое. Вахмистр рассуждал о свадебных пирогах. Каких печь, сколько и непременно ли с вязигой. О губернаторе ни один из нас не обмолвился ни словом. Пусть возница слушает про пироги. Информация полезная, сытная.

К Управлению подкатили без четверти десять.

Порядок был знакомый. Двое часовых у центральных дверей, гвалт в вестибюле, мраморная лестница, левое крыло. Только у дубовых створок на этот раз никто не заступал нам дорогу. Гвардеец глянул на меня, на Тимоху и молча посторонился. Оружие сдали без напоминаний.

Вахмистр, как и обещал, остался в приёмной. Уселся на банкетку у стены, положил папаху на колени и уставился на караульных. Те делали вид, что ничего не замечают. Получалось у них так себе.

Бао поднялся из-за стола, едва я переступил порог. Шагнул навстречу, улыбнулся, склонил голову.

— Князь. Вы точны. Точность — вежливость королей. Кажется, так говорят французы?

— Говорят многие, ваше превосходительство. Соблюдают единицы.

Уголок тонких губ под тронутыми сединой усами едва заметно дрогнул. Оценил.

Чай уже ждал на низком столике у окна. Губернатор собственноручно разлил его по пиалам. Вот по чему точно не буду скучать, когда уеду из Харбина, так это по чёртовому чаю. Он у меня уже поперёк горла стоит.

Первую пиалу выпили молча, как положено. Поверх края чашки я разглядывал хозяина кабинета и пытался понять, в каком он настроении. Ровное лицо, полуприкрытые веки, неторопливые движения. Ни черта не поймёшь. Как всегда.

— Вы слышали о несчастье, князь? — спросил наконец Гуйцин, отставив пиалу. — Майор Хондзё скончался.

— Читал в газете, — кивнул я.

— Газеты пишут коротко. — Сановник сокрушённо покачал головой. — Большая потеря для наших японских друзей. Сердце. Совсем ещё не старый человек… Нашла его служанка. Русская женщина. Очень правильная женщина. Побежала не в консульство, а сразу к нашим полицейским. Поэтому в доме они оказались первыми.

Вот, значит, кто привёл китайцев в особняк раньше японцев. Повезло мне, однако. Хотя, судя по слову «правильная», везение тут ни при чём. Интересно, сколько ещё таких правильных людей держал губернатор в доме покойного. Помимо очкарика.

— В кабинете майора нашлись очень интересные бумаги, — продолжил китаец тем же ровным голосом. — Списки. Генералы маршала, которые якобы получают жалованье от японцев. Суммы, даты. Всё очень аккуратно. — Он помолчал. — Почти такие же бумаги когда-то попали к господину Дин Сяну. Только в этих нет моего имени.