Маньчжурский гамбит. Книга Восьмая (СИ), стр. 31

Тут ведь вот какая вырисовывается история. Не так давно чуринский управляющий сидел у майора в кабинете и слушал, как тот обещает убрать с дороги князя Арсеньева. Князь где был, там и остался, а вот самурай взял и помер. Самым бессовестным образом. И если кто-то, например те же японцы, узнают, что у их майора имелись некие сомнительные договорённости с Лыковым, японцев это может заинтересовать.

И ещё. В случайную смерть от сердечного приступа Лыков явно не верит. Он знает наверняка, что самурай планировал нагадить князю Арсеньеву. И тут вдруг двинул кони. А что, если князь Арсеньев о замыслах майора узнал? Тогда выходит, что с князем Арсеньевым очень не рекомендуется ругаться. И уж тем более затевать какие-то подставы.

В общем, Иван Сергеевич сейчас искренне, всей душой боится и чувствует себя загнанным зверем. Рад бы ему посочувствовать. Не получается.

— Видите ли, князь… — Иван Сергеевич откашлялся. — Японцы — народ дотошный. Начнут, поди, расспрашивать. Всех, кто в последние дни с майором пересекался. Или просто был где-то поблизости.

— Наверное, начнут, — кивнул я.

— Так вот, если вдруг… — Он покосился на спину Селиванова и понизил голос. — Если кто-нибудь спросит… Мы ведь с вами вчера ужинали?

— Конечно, Иван Сергеевич, — благодушно согласился я. — Вы ещё про пароходы рассказывали. Которые весной подорожают.

— Да… — выдохнул Лыков. — А ещё, князь, я хотел заверить вас в искренней дружбе. У нас были недопонимания, но это исключительно случайность. Я, знаете, совсем не знал, какой вы человек.

— Да что вы? — очень натурально умилился я. — И какой же?

Вот тут чуринского управляющего прорвало. Он принялся вдохновенно перечислять все самые хвалебные, приятные и максимально уважительные эпитеты. С его слов я получался чуть ли не самым прекрасным, честным, порядочным и добрейшим человеком на земле. Даже Селиванов у окна оставил даяны в покое, оглянулся и посмотрел на Лыкова с сомнением.

Я выслушал, поблагодарил.

Лыков выдохнул. Едва заметно, но выдохнул. И наконец оставил мои бумаги в покое.

Вот ведь как оно бывает. Ещё в воскресенье человек с удовольствием слушал, что конкурента скоро не станет. А сегодня держится за этого конкурента обеими руками. Как утопающий за бревно.

Пару дней назад я всерьёз опасался, что Лыков молчать не станет, если майора найдут мёртвым. Теперь вполне очевидно, что станет. Шум ему сейчас нужен меньше всех в Харбине. А вот моя дружба — очень нужна. Даже при том, что скоро меня в этом городе не будет. Вот как впечатлила чуринского управляющего смерть Хондзё.

У окна раздался тихий кашель. Мы с Лыковым одновременно обернулись к Петру.

— Шестьсот, ваше сиятельство, — доложил он довольным голосом. — Ровнёхонько. Монета к монете. И все как есть серебряные, без подвоха.

Лыков покосился на моего управляющего с явным недоумением. Видимо, ещё никто не заикался при Иване Сергеевиче, что он может принести фальшивые деньги.

— Очень ответственный у меня Пётр, — пояснил я. — За мои деньги радеет как за собственную жизнь.

Лыков с пониманием кивнул, хотя недоумение никуда не делось.

Мы перекинулись ещё парой фраз, затем чуринский управляющий засобирался в контору.

Провожать гостя я спустился сам. Вежливость, как говорится, ничего не стоит, а ценится дорого. Тем более, теперь у нас с Иваном Сергеевичем, можно сказать, такие приятные взаимоотношения.

На улице, у ворот, меня ждал сюрприз.

Возле караулки стоял конь. Красивый, холёный, сытый. А на коне сидел человек. Тоже холёный и тоже сытый. Насчёт красивого утверждать не берусь.

Это был китаец в добротном зимнем мундире с меховым воротником, с маузером на поясе. Гвардеец губернатора. Таких молодцов я в Управлении КВЖД насмотрелся вдоволь.

Лыков остановился как вкопанный. Посмотрел на гвардейца. Потом на меня. Лицо чуринского управляющего вытянулось, и, по-моему, он ещё сильнее захотел быть моим другом. Думаю, останься сейчас майор Хондзё жив, Иван Сергеевич сам бы побежал сдавать его кому положено. Лишь бы угодить князю Арсеньеву.

Мы попрощались, он забрался в возок и шустро укатил со двора.

Гвардеец проводил Лыкова равнодушным взглядом, затем обратился ко мне.

— Князь Арсеньев?

— Он самый, — согласился я.

— Губернатор ждать. Завтра. Десять часов. Управление.

Никаких писем, никаких бумаг. Всё на словах. Видимо, его превосходительство решил: после всего, что между нами было, можно обойтись без официальных экивоков.

— Передай его превосходительству — буду, — ответил я.

Гвардеец коротко кивнул, развернул коня и рысью двинул обратно в сторону города.

У конюшни Ерёма вдруг страшно заинтересовался Марусиным копытом. Поднял его, разглядывал, будто видел впервые в жизни. В сторону ворот не смотрел вовсе. Очень старательно не смотрел.

Ну что ж. Японцы всё ещё молчали. Зато губернатор, судя по всему, молчать не собирался. Поглядим, что будет дальше.

Глава 15

До вечера так никто и не приезжал на лесопилку спрашивать за майора Хондзё. Зато около семи объявился Тимоха. Вернулся от Блаунов.

Списки отъезжающих к тому времени я одолел целиком, счета — наполовину. Расписки решил оставить на завтра. Пусть Пётр Иванович немного пострадает. Ему не привыкать.

Со стороны ворот донёсся окрик караульного, следом — стук копыт. Глянул в окно. В круге света от фонаря у караулки нарисовался всадник. Спрыгнул с седла, сунул повод подбежавшему казаку и широким шагом двинул к конторе.

Буквально через минуту лестница отозвалась тяжёлым скрипом. Так она скрипит только под одним человеком на всей лесопилке. Когда тот, конечно, не имеет желания скрыть своё появление.

Дверь распахнулась. Вахмистр ввалился в кабинет вместе с облаком морозного пара. Борода в инее, усы в инее, щёки красные с мороза. Зато физиономия сияла так, что впору было гасить лампу.

— Ну? — спросил я. — Живой? Как прошла встреча?

— Живой, Павел Саныч! — Тимоха стянул папаху, хлопнул ею о колено. На пол полетел снег. — Ещё как живой!

— Рассказывай. Только по порядку.

Пластун опустился на стул. Стул жалобно крякнул. Тимоха этого даже не заметил.

— Значится, так… — начал он своё повествование. — Приехал. Соломон Маркович в лавке, Рахиль Соломоновна тоже. Ну, я, как положено, поклонился, подарки выложил. Сначала, стало быть, невесте. Потом часы.

— И?

— Открыл он крышку. Прочёл. — Казак выдержал паузу. Так, наверное, рассказывают про взятие крепости. — Потом помолчал и ещё раз прочёл. А потом достал платок и давай сморкаться. Долго, Павел Саныч. Громко. Аж Мойша из-за портьеры выглянул. Думал, стряслось чего. А потом говорит: «Ой вей, Тимофей. Ты хочешь, чтобы я помер до свадьбы?» А я говорю: никак нет, Соломон Маркович. Живите сто лет. — Тимоха смущённо поскрёб бороду. — Он рукой махнул. Только часы, между прочим, сразу в жилетный карман положил. И цепочку пристегнул.

— А Рахиль Соломоновна?

Лицо вахмистра стало совсем уж блаженным. Глаза заблестели, щёки раскраснелись ещё больше. Только теперь явно не от мороза.

— Серьги надела. Сразу, при мне. И в зеркало глядела… — Он понизил голос, будто выдавал военную тайну. — Долго.

Ну всё. Пропал казак. Окончательно и бесповоротно.

— Новости какие Соломон Маркович рассказывал? — поинтересовался я.

Блаженство с лица Тимохи в момент исчезло. Пластун подобрался, покосился на дверь и заговорил тише.

— Рассказывал. Бумаги, что полиция у майора нашла, ещё ночью в Управление свезли. А в японском консульстве говорят, будто майор сам по себе действовал. По личному, стало быть, почину. Консульство, мол, знать ничего не знает. Всё, как вы и хотели, Павел Саныч.

Быстро открестились. Впрочем, ничего удивительного. Когда в кабинете майора находят бумаги с того самого склада, который якобы обчистили хунхузы, консулу остаётся только развести руками. Своевольничал покойный. Ведомство ни при чём.