Маньчжурский гамбит. Книга Восьмая (СИ), стр. 30

Три строчки. Всё.

Разрыв сердца. Как Манью и обещала.

— Это в газетах пишут, — понизил голос Селиванов и придвинулся ближе. — А на рынке, ваше сиятельство, такое говорят!

— Например? — заинтересовался я.

— Будто японского генерала зарезали. Не майора вовсе. Прямо в постели. А другие говорят — отравили. А ещё будто бы у него в кабинете бумаги нашли. Секретные. Такие, что сам маршал теперь… — Пётр Иванович многозначительно закатил глаза к небу. — И будто китайская полиция всю ночь по Новому городу с фонарями бегала.

Вот, значит, как. Майор за одну ночь «дослужился» до генерала. Ещё сутки — и на рынке его произведут в маршалы.

За спиной у Селиванова Ерёма распрягал Марусю. Возился с супонью куда дольше, чем требовалось. Значит, слушал.

Ну и правильно. Пусть слушает.

— Так вот же в газете написано, что майор. — Я ткнул пальцем в заметку. — Так понимаю, речь идёт о господине Хондзё. Японских генералов вроде бы в Харбине не наблюдалось.

Селиванов задумчиво посмотрел на меня, почесал указательным пальцем бровь, сопоставил факты.

— И то верно, ваше сиятельство, — согласился Пётр. — Выходит, Хондзё и есть.

— Надо же. — Я покачал головой. — Не старый ведь ещё. Хотя… Сердце… Ну что ж. Работа у человека нервная. Бывает. А на рынке, Пётр Иванович, ещё и не такое расскажут. Ты бы поменьше слушал.

— Так-то оно так, — Селиванов размашисто перекрестился. — Брешут, конечно. Но чтоб полиция всю ночь бегала — это ж не просто так.

Не просто так, Петя. Совсем не просто так.

Ерёма наконец справился с супонью и повёл кобылу в конюшню. Вечером губернатор узнает, что князь Арсеньев о смерти японца прочитал в газете и очень удивился. Причём удивился вполне натурально.

Свернул «Зарю» в трубочку, задумчиво постучал ею по ладони.

Помнится, когда мы с Тимохой только начинали думать насчёт майора, я был уверен: найдут Хондзё мёртвым — на следующий день японцы будут стоять у моих ворот.

Следующий день наступил. У ворот за всё утро побывали посыльный с подарками да Селиванов с газетами.

Японцы молчали.

Точно так же они молчали, когда мы разнесли их поезд. Ни строчки в газетах, ни одного визита. Тишина. И вот эта тишина нравилась мне куда меньше, чем если бы самураи и правда явились к воротам. Когда враг стоит на пороге, понятно, что делать. Когда молчит — значит, думает.

— Пётр Иванович, — вернул я управляющему газету. — Слухи слухами, а медь к полудню должна быть у Лыкова. Возьми пару казаков и вези сам. Деньги тоже сам получишь. Шестьсот даянов.

При словосочетании «шестьсот даянов» Селиванов мигом забыл и про японского майора, и про китайскую полицию. Глаза у него заблестели. Деньги Пётр Иванович любил куда больше слухов.

— Шестьсот… — повторил он благоговейно. — Сделаем, ваше сиятельство. В лучшем виде.

И рванул к пилораме, на ходу открывая свою книгу.

Сразу после обеда Тимоха укатил к невесте. С подарками, при параде, верхом на казачьем скакуне. Лошадь попросил у Никифорова.

Я засел в кабинете разбирать бумаги. Селиванов ещё вчера натащил целую кипу: списки отъезжающих, счета, расписки. Пётр Иванович считал, что князь обязан лично проверить каждую цифру. Князь так не считал, но спорить с управляющим — себе дороже.

Около двух со стороны ворот донёсся окрик караульного. Выглянул в окно.

Во двор въезжали пустые сани. Те самые, на которых Пётр увёз медь Лыкову. Сам Селиванов правил лошадью. Стало быть, доставили. А следом за санями, отставая шагов на двадцать, катил крытый возок. Чужой. Кучер в тулупе, на дверце какой-то вензель.

Внутри неприятно ёкнуло. Японцы? Дождался, значит.

Не успел я отойти от окна и накинуть шубу, как на лестнице загрохотали шаги, дверь распахнулась, в кабинет влетел Селиванов. Шапка набекрень, лицо красное, в глазах вселенская скорбь.

— Ваше сиятельство! Не дал! — сообщил он с порога.

— Кто не дал? Чего не дал?

— Лыков! Денег не дал! — Управляющий всплеснул руками. — Медь принял, каждый лист пересчитал, только что на зуб не пробовал. А деньги, говорит, лично князю в руки доставлю. Сам, говорит, привезу. Вон, следом и явился…

Я нахмурился, снова подошёл к окну. Из возка и правда выбрался Лыков и теперь двигал в сторону конторы.

Тьфу ты. Не японцы. Вот зараза.

— Ну раз приехал, значит, сейчас отдаст, — успокоил я Петра Ивановича. — Чего ты всполошился?

— Так ведь шестьсот даянов, ваше сиятельство! — с укоризной ответил управляющий.

Действительно. Как это я сразу не сообразил. Шестьсот даянов — не шутка.

Я не стал ждать, пока Лыков поднимется, вышел на крыльцо. Чуринский управляющий, увидев меня на ступенях, остановился, глянул мне в глаза. Цепко, внимательно. Потом не удержался и оглянулся в сторону цеха. Вот он почему хотел приехать лично. Деньги ни при чём. Лыкову просто было интересно посмотреть на производство. Так, глядишь, ещё и на экскурсию напросится.

— Ваше сиятельство, — кивнул гость.

— Иван Сергеевич, — так же вежливо ответил я. — Вот уж не ждал.

— В данном случае предпочёл рассчитаться лично, — сухо сообщил Лыков. — Такие суммы приказчикам не доверяю.

Селиванов за моей спиной оскорблённо засопел. Его, управляющего, только что приравняли к приказчику.

Мы дружно поднялись в кабинет, все трое. Холщовый мешок с серебром Лыков взял из своей кибитки и теперь нёс сам. Шестьсот даянов, без малого пуд. Помощь Селиванова он отверг, хоть и запыхался уже к середине лестницы.

Мешок Лыков опустил на стол. Ровно по центру. Подумал и развернул так, чтобы шов смотрел точно на меня. Только после этого сел, снял перчатки, аккуратно сложил их одна на другую.

— Шестьсот. Извольте пересчитать, — сообщил Лыков всё таким же строгим тоном.

Пересчитывать я не стал. Кивнул Селиванову. Пётр Иванович подхватил мешок так, будто ему доверили святые дары, отволок к окну и принялся выкладывать на подоконник столбики серебра. По десять монет в каждом, обёрнутые полоской бумаги. Время от времени управляющий брал монету наугад, звякал ею о подоконник и прислушивался. Фальшивого серебра в Харбине хватает.

Лыков уходить не торопился. Сидел, смотрел на меня. Потом вообще подался вперёд и принялся выравнивать стопку бумаг, лежащую на столе. Мою стопку, между прочим.

Нервничает Иван Сергеевич. Интересно, по какому поводу?

— Вы слышали, князь? — спросил он наконец. — Про майора Хондзё.

Вот как… Неожиданно. Не думал, что у чуринского управляющего хватит наглости беседовать со мной о самурае, который по просьбе самого управляющего собирался отправить меня в лучшем случае в тюрьму, в худшем — к праотцам. Хотя… чёрт его знает, какой из этих двух вариантов реально хуже.

— Да, читал, — кивнул я. — Утром мне привезли свежие газеты, там было написано.

— Да… — Лыков кивнул, помолчал и добавил: — Как-то очень внезапно умер господин Хондзё.

— И не говорите, — вежливо согласился я.

Снова повисла пауза. Пётр уже заканчивал пересчёт, а мы с Лыковым, как два дурака, сидели молча и пялились друг на друга. Затем Иван Сергеевич выровнял стопку ещё раз, хотя ровнее она стать уже не могла.

— Мы с покойным были знакомы, — произнёс он медленно. — Шапочно.

— Шапочно — это хорошо, — согласился я. — Нынче такие времена, что все знакомства лучше иметь шапочными.

Лыков нервно дёрнул щекой и посмотрел на меня. Долго, не моргая. Я тоже смотрел на него. С самым доброжелательным выражением лица, на какое только был способен. И у меня сложилось впечатление, что эта доброжелательность его как раз нервировала больше всего.

Да уж, батенька… С такими нервами заказывать устранение конкурента, договариваться о мутных делишках, плести интриги… Ну не знаю, не знаю. Даже если бы я был не в курсе той встречи Лыкова и майора, сейчас точно заподозрил бы, что они связаны.

А потом до меня дошло. Прямо как просветление случилось, честное слово. Да господин Лыков просто банально напуган.