Маньчжурский гамбит. Книга Восьмая (СИ), стр. 29

— Ежли б нашли, уже б ломились, — прошептал наконец пластун.

Резонно.

Я выждал ещё немного, потом нащупал скобу и потянул. Секция подалась на ладонь.

Погреб оказался пуст. По своду, как и прежде, ползали жёлтые отсветы. Дверца в каменный мешок была прикрыта. В самом погребе никого.

Только на столе сиротливо поблёскивали рюмки и виднелась тёмная лужа. Похоже, открыли вино, попробовали, потом, скорее всего, забрали с собой.

Ну что тут скажешь. Менты — они и в 1920 году менты. Хоть китайские, хоть какие. Покойник покойником, а хорошее вино само себя не выпьет. Да еще и дармовое.

Тимоха снова занял пост у проёма. Я вернулся на бочонок.

Пока мы отсиживались в тоннеле, во дворе прибавилось народу. Ворота стояли нараспашку, за ними фырчал автомобиль. Фары били прямо в двери особняка. Кто-то, видимо, всё-таки сбегал и сообщил японцам. Или полиция сама известила. Теперь уже неважно.

На ступеньках, напротив китайского старшего, стояли трое японцев. Двое в штатских пальто и шляпах, третий в шинели. Тот, что в шинели, говорил. Негромко, отрывисто и, судя по лицу, очень зло.

Японского я не знаю, китайского тоже. Только перевод тут не требовался. Картинка читалась и так.

Японец протянул руку. Ладонью вверх. Китаец покачал головой и, не оборачиваясь, отдал папку кому-то из своих. Тот сразу отступил в дом.

Самурай заговорил громче. Полицейские во дворе как-то незаметно стянулись поближе. Охрана у ворот и вовсе сделала вид, что её тут нет.

Китайский старший выслушал до конца. Ответил коротко, в два слова. Потом махнул рукой ближайшему полицейскому, и тот бегом рванул за ворота. Похоже, за начальством. И, судя по скорости, начальство это было немаленькое.

Японец так и остался стоять на крыльце с протянутой рукой. Потом всё-таки её опустил.

Вот, собственно, и всё. Майор мёртв. Папка у китайцев. Японцам остаётся только грызть от злости собственные локти. Что не доглядели, не проконтролировали, не уберегли. Дальше пусть разбираются между собой. Без нас.

Спрыгнул с бочонка, отряхнул ладони.

— Уходим.

— Дык самое интересное только начинается, Павел Саныч, — шёпотом огорчился Тимоха.

— Остальное завтра в газетах прочитаем.

Лампу Тимоха запалил, только когда секция встала на место за нашими спинами. Обратная дорога показалась вдвое короче. Хлынова вахмистр поминал заметно реже. Видимо, настроение у пластуна было хорошее.

На складе всё вернули как было. Половицу на место, носилки с тазиком в угол. Замок вахмистр защёлкнул, ключ сунул в карман. Лебедеву, надо думать, утром вернёт.

Под дверью лазарета по-прежнему горел свет.

Я снова остановился. Тимоха глянул на меня, на дверь и молча потопал к выходу. Понятливый.

Подождал пока вахмистр выйдет, затем подошел ближе и тихонько открыл створку.

Шэнь спал, укрытый уже не тулупом, а огромным ватным одеялом. Манью сидела рядом на табурете. На коленях у неё лежала раскрытая книга.

Скрип двери она услышала моментально, подняла взгляд посмотрела прямо мне в глаза.

Я кивнул. Один раз.

Манью закрыла книгу. Положила ладонь на обложку и какое-то время сидела не шевелясь. Потом кинула в ответ. Все поняла.

Я притворил дверь и вышел на крыльцо.

Тимоха топтался у ступенек. Дожидался. Увидел меня и, понизив голос, спросил:

— Павел Саныч… А завтра после обеда отпустите? К Соломону Марковичу. Подарки-то к утру привезут. Я ведь их и правда купил. Негоже у себя держать.

— Отпущу, конечно, жених, — усмехнулся я. — Тебе теперь до самых святок ездить к Соломону и подарки возить.

— Дык это я завсегда, — расплылся в улыбке казак.

Мы вернулись в контору и разошлись по комнатам.

Я скинул шубу. Рухнул на топчан. По идее, надо подумать о завтрашнем дне. Японцы, китайцы, губернатор… Кто их них явится, с чем, о чём спросят.

Но думать не хотелось вообще. Особенно про майора Хондзё. Впервые за долгое время о нем можно вообще не вспоминать. Никогда.

Глава 14

Не вспоминать о майоре Хондзё у меня получилось ровно до следующего утра.

Проснулся я на удивление бодрым. Выспался, что называется, от души. Без снов, без переживаний, без мыслей о японцах. За окном давно рассвело, во дворе перекликались мужики, у конюшни кто-то ругался на лошадь.

Обычное утро. Именно такое мне сегодня и требовалось. Князь Арсеньев занимается своими делами, и больше ничем. Никаких лишних телодвижений.

Умылся, оделся, спустился вниз.

У крыльца меня уже поджидал Тимоха. Вахмистр, как и я, выглядел свежим, бодрым, вполне довольным жизнью.

— Ключик Сергею Петровичу вернул, — доложил пластун вполголоса. — Доктор взял и даже не спросил, зачем мне надо было на склад.

Ну да. Лебедев у нас вообще удивительно нелюбопытный человек. Для доктора, который живёт на лесопилке князя Арсеньева, качество бесценное.

Первым делом заглянул в цех. Сам себе объяснил это заботой о производстве. На самом деле просто хотелось, чтобы все видели: князь с утра на ногах и занят колоннами.

Лю, которого утром привёз Селиванов, уже колдовал над малым кубом. Бессонов бегал вокруг него с тетрадкой и пытался что-то объяснить. Жестами. Судя по тому, как медник невозмутимо продолжал паять по-своему, объяснения до адресата не доходили. Профессора это ничуть не смущало. Он размахивал руками всё выразительнее, стараясь донести меднику суть процесса.

Мешать им я не стал. Постоял пару минут, кивнул с умным видом и вышел. Пусть люди работают.

Около десяти у ворот нарисовался посыльный из ювелирной лавки. Мальчишка лет пятнадцати, в форменном картузе, с охапкой свёртков и коробок. Прибыли подарки Тимофея.

Вахмистр принял добро бережно, двумя руками. Расписался в бумажке, сунул мальчишке монету и тут же, прямо на пороге конторы, принялся всё распаковывать. Чтобы, значит, вся лесопилка видела.

Лесопилка не подвела. Что-что, а любопытства у моих общинников не отнимать. Возле вахмистра в два счёта собралась небольшая толпа.

Серьги с голубым камушком переходили из рук в руки. Бабы ахали, мужики одобрительно крякали. Шаль развернули на всю длину и долго рассматривали на просвет. Дарья, тащившая от колодца вёдра, остановилась, посмотрела на серьги, потом на Тимоху. Вздохнула так, что тужурка на её груди чуть не лопнула.

— А вот, Павел Саныч, гляньте, — пластун протиснулся ко мне и щёлкнул крышкой серебряных часов. — Это подарок Соломону Марковичу. С гравировкой. Гравировку мастер сделал.

Я наклонился, прищурился. На внутренней стороне крышки мелкими, как мураши, буквами было выведено: «Глубокоуважаемому Соломону Марковичу Блауну от будущего зятя Тимофея Ильича Гардеева с превеликим почтением и сыновней любовью».

Мастер, похоже, работал через лупу. Иначе бы не влезло.

— Сыновней любовью? — уточнил я.

— А то как же. — Тимоха с гордостью погладил крышку пальцем. — Мы же почти родственники.

— Соломон Маркович это прочтёт? — усмехнулся я.

— Дык у него ж очки, — резонно возразил казак.

Я заверил пластуна, что подарок просто замечательный. От души, видно сразу.

Ближе к одиннадцати с рынка вернулся Селиванов. Он после того, как привёз Лю, сразу отправился на закупку продовольствия. По мнению управляющего, ели мы, кстати, чрезвычайно много. Поэтому каждая поездка за харчами сопровождалась страданиями и стенаниями. Но не сегодня.

Пролётка ещё только въезжала во двор, а Пётр Иванович уже соскочил с подножки и почти бегом двинул ко мне. Под мышкой — неизменная учётная книга, в руке — газеты.

— Ваше сиятельство! — Управляющий запыхался, раскраснелся. — Новость-то какая! Извольте!

Он сунул мне «Зарю» и ткнул пальцем в самый низ последней полосы.

«Русский голос», судя по всему, о покойниках пока ничего не знал. А вот «Заря» успела. В колонке «В последний час», между ценами на овёс и расписанием поездов, стояла короткая заметка:

«Вчера вечером в своём доме в Новом городе скоропостижно скончался майор японской армии г-н Хондзё. Причиной смерти, по предварительным сведениям, стал разрыв сердца».