Маньчжурский гамбит. Книга Восьмая (СИ), стр. 28

— Сам ты майора, естественно, не видел? — уточнил я на всякий случай.

— Дык как увидеть-то, Павел Саныч? — удивился пластун. — Я ж за забором сидел, не в спальне.

— Вот именно, Тимоха. Вот именно… И второе. Папка. Весь смысл затеи в том, чтобы её нашли китайцы. Если первыми в кабинет войдут японцы, красная папка тихонько исчезнет. Майора похоронят со всеми почестями, а Токуму Кикан начнёт копать. Долго, тщательно и с большим интересом. И рано или поздно докопается до лесопилки. Хотелось бы знать, кто окажется в том кабинете первым. Причём знать сегодня, а не завтра из газет.

Я глянул на часы. Половина одиннадцатого.

Когда мы с Манью впервые говорили о майоре Хондзё и она рассказывала, как с ним познакомилась, мимоходом упомянула, что обычно самурай приглашал ее на вечерний чай, который приносят ему в десять. А значит, если привычки японца не изменились и если очкарик действительно сделал все, как должен, в особняке сейчас очень оживлённо.

— Тимоха, — я поднялся из-за стола. — Лампу бери. Прогуляемся.

Вахмистр понял сразу. Оживился.

— В гости к майору, стало быть, сходим? — усмехнулся он.

— Да. Посмотрим, как там наш самурай. Ушел ли на покой.

— Дык покой у него теперь без конца и края, — рассудительно заметил казак.

Прихватил с моего стола лампу и двинул к выходу.

Я накинул шубу, пошёл за ним.

По коридору прошли тихо на цыпочках, чтобы не разбудить остальных. Ну, как на цыпочках… Насколько это вообще возможно в сапогах. Лестница подо мной всё равно скрипнула. Дважды. А вот Тимоха прокрался как тень. Пластун, е-мое.

Двор спал. Караульный на вышке проводил нас взглядом и отвернулся. Ну идёт князь в медчасть. Мало ли. Невесту проведать, к примеру. Жених, как-никак.

Дверь медчасти Тимоха придержал, чтобы не хлопнула. Я первым проскользнул внутрь.

В коридоре было темно. Только из-под двери лазарета тянулась жёлтая полоска света. Внутри шелестнула страница.

Манью. Сидит при деде. Не спит.

Пластун покосился на дверь, потом на меня. Ничего не сказал. Я постоял еще пару секунд, а затем двинул к бывшей комнате девчонки.

Понятно, почему китаянке сегодня не до сна. Склянку-то готовила она. И лучше всех знает, что «трава долгого сна» уже отправилась к японскому майору. думаю, волнуется, все ли пройдет успешно. Это я ей не сказал, что травить японца будет Приходько. Волновалась бы еще сильнее.

Амбарный замок висел на пробое запертым. Тимоха выудил из кармана ключ, ухмыльнулся мне многозначительно. Похоже, ещё днём забрал у Лебедева. Вахмистр мои мысли читает наперёд. Подозревал, что захочу проверить, насколько хорошо Матвей Семенович выполнил порученное ему дело.

Дужка щёлкнула. Вошли, притворили створку. Носилки с тазиком вахмистр без напоминаний придвинул к двери. Потом опустился на колено и поддел кинжалом знакомую половицу.

— В дом-то полезем, Павел Саныч? — шёпотом спросил он, прежде чем спуститься. — Или со стороны понаблюдаем?

— Нет. Если там уже поднялась суета, в дом нельзя. Опасно. Из погреба поглядим. Окошко во двор смотрит, нам хватит.

— И то верно. — Казак кивнул. — Там теперича, ежли Приходько не набрехал, народу что на ярмарке.

Спичку он чиркнул, уже стоя на ступеньках. Фитиль прикрутил пониже и полез вниз. Я — следом.

Дорогу эту мы оба знали как свои пять пальцев. До развилки дошли быстро и молча. Торопились поставить поскорее точку в этом деле. Там Тимоха свернул направо, даже не притормозив.

Свод сразу просел. Мне пришлось пригнуться, а вахмистр сложился почти пополам и всю оставшуюся дорогу тихо, но очень душевно поминал Хлынова. Самого купца, его матушку и всю купеческую породу, которой жалко вынуть лишний аршин земли.

Минут через двадцать под ногами вместо утоптанной земли пошли щербатые плиты. Лампа выхватила из темноты кирпичную стену.

На месте.

Постояли, прислушались. Тишина.

Тимоха, ни слова не говоря, прикрутил фитиль до упора. Огонёк поморгал и сдох.

Правильно. Окошко погреба выходит во двор. Свет в нём заметит любой, кто бродит неподалёку. А бродить, если всё прошло как надо, должны многие.

Стало темно. Совсем.

Я присел на корточки, пошарил ладонью у цоколя. Пальцы нашли щель без раствора, следом — холодное железо скобы. Потянул на себя.

Щелчок. Кусок стены беззвучно ушёл внутрь.

Темнота в погребе оказалась не полной. По белёному своду ползали жёлтые пятна. Дёргались, пропадали, появлялись снова. Свет в погреб попадал из оконца под потолком.

Суета во дворе имелась, и это было не только видно, но и слышно. Глухо, через стекло, но разобрать можно. Хлопнула дверь. Кто-то отрывисто залаял по-китайски, будто команды отдавал. Ему ответили сразу несколько голосов. А поверх всего этого завывала какая-то женщина. По-русски. С рыданиями и стонами, как голосят по покойнику.

Я тихонько прошел в погреб. Тимоха шагнул в проём за мной и остановился.

Женщина во дворе на секунду смолкла, набрала воздуха и завыла снова.

Ну что ж. Похоже, Матвей Семёнович не соврал. С порученным делом он справился.

У стены, под самым оконцем, стоял пустой дубовый бочонок. Тот самый, на котором когда-то сидел Гастон, напугав меня до икоты. Взобрался на него, ухватился за прутья решётки и прильнул к мутному стеклу.

Обзор из погреба, прямо скажем, оказался так себе. Окошко сидело вровень с землёй, и ближнюю половину двора я видел на уровне сапог. Зато крыльцо особняка и ворота — целиком.

Фонарей во дворе горело штук десять. Таскали их китайцы в форменных шинелях. Двое топтались у входа, ещё один заглядывал в котельную, остальные просто стояли и курили. Распоряжались они по-хозяйски, никого не спрашивая. Значит, полиция.

Наёмная охрана у ворот в полицейские дела не лезла. Жалась к створкам и грела руки.

На ступеньках крыльца сидела грузная баба в белом фартуке и в чьём-то тулупе, накинутом на плечи. Раскачивалась взад-вперёд, голосила. Над ней с фонарём стоял китаец и пытался добиться толку.

— Твоя не кричать! — донеслось через стекло. — Говорить! Как было говорить!

— Да как было-то… — Баба всхлипнула, утёрлась фартуком. — Чай понесла… К десяти, как кажный вечер, ежли он дома остается… Стучу, а он молчит. Захожу, а он лежит… Одетый, в костюме, прям поверх покрывала… Зову его, а он не дышит… Господи, царица небесная…

Дальше снова пошёл вой с новой порцией рыданий.

— Отмучился, сердешный, — едва слышно прошептал от проёма Тимоха.

Сочувствия в его голосе не слышалось ни на грош. Скорее настоящая издевка.

Дверь особняка распахнулась. На крыльцо вышел китаец в фуражке. Судя по тому, как перед ним подобрались остальные, старший. Под мышкой у него краснело что-то плоское.

Папка.

Ну вот. Еще один фактор сложился, как надо. В кабинет майора китайцы попали первыми. Отлично.

Старший что-то рявкнул. Полицейские разом зашевелились, побросали окурки. Фонари поплыли по двору в разные стороны: к котельной, к воротам, вдоль забора.

Интересно. Похоже, в папку старший уже заглянул. И увиденное ему очень не понравилось.

Два фонаря свернули за угол пристройки. Туда, где начинался каменный мешок.

А что у нас в каменном мешке? Правильно. Дверца в погреб.

— Назад, — шепнул я Тимохе.

Мы нырнули обратно в проём, секция встала на место.

И снова темнота.

Стояли не шевелясь. За кирпичной стеной, естественно, ни чёрта не было слышно. В другой раз я сказал бы Хлынову за это спасибо. Сейчас же, честно говоря, не отказался бы от возможности стать свидетелем того, что происходит в погребе.

По ту сторону кирпичной преграды два китайца с фонарями наверняка уже шарили по стеллажам. Будут ли они простукивать стены? Вряд ли. Не за тем пришли. Хотя чёрт их знает.

Тимоха рядом шевельнулся. Судя по звуку, сунул правую руку под шинель. Проверяет оружие.

Сколько мы так простояли, сказать не могу. Минут десять. Может, больше. В темноте совсем не ориентируешься по времени.