Маньчжурский гамбит. Книга Восьмая (СИ), стр. 27

— Секрет.

Он хмыкнул тихонько. Мол, другого ответа и не ожидал. Потом зашёл с другого конца:

— А отчего уезжаете? Дело ведь пошло.

— Климат, Иван Сергеевич. Не нравится мне здешний климат.

— Климат… — задумчиво повторил Лыков. По лицу было видно, что ответ его не устроил. Но расспрашивать дальше он не стал.

Вот кому-кому, а Лыкову объяснять, что лет через десять в этот город войдут японцы, я, разумеется, не собирался. Пусть узнает сам. Буду очень рад.

Часы над стойкой пробили восемь.

Иван Сергеевич заговорил о пароходах на Сунгари, которые весной опять подорожают. Я кивал, отвечал впопад, подливал ему вина. А сам думал о своём.

Восемь. За особняком в Новом городе сейчас стоят розвальни и Тимоха. Ждать вахмистр будет ровно тридцать минут. Не больше. Значит, я узнаю итог ещё через час.

Время тянулось бесконечно. Лыков успел обругать пароходства, китайскую таможню и цены на овёс. Я успел выпить два бокала вина и не почувствовать ни одного. Зато чуринский управляющий заметно захмелел. Расстегнул воротничок, потребовал ещё вина и вальяжно откинулся на спинку стула.

Ровно в девять в зале появился Тимоха. Даже раньше, чем я рассчитывал.

Он промаршировал к нашему столику. Щёки красные с мороза, улыбка во весь рот. Шинель и папаху пластун, похоже, сдал на входе.

— Павел Саныч! — гаркнул он так, что за соседними столиками обернулись. — Нашёл! Такие подарки — просто мечта, ей-богу! Рахили Соломоновне серьги, с камушком голубым. Будет в них как королевишна. Шаль ещё взял, Ерёма верно присоветовал. А Соломону Марковичу — часы! Серебряные! Гравировку мастер к ночи сделает, приказчик божился, к утру всё на лесопилку доставят!

Пышногрудая дама за соседним столиком умилённо заулыбалась. Её супруг одобрительно крякнул. Очень им понравился, а главное, запомнился влюблённый казак, который с такой радостью выбирал подарки суженой.

Мы с Тимохой встретились глазами.

Улыбка на его лице осталась прежней. Глупой, счастливой, жениховской. А взгляд — нет. Взгляд был спокойный. Тяжёлый. Пластун едва заметно опустил веки. Один раз.

Всё.

Приходько выполнил своё дело, а казак своё. Тема майора Хондзё закрыта.

Потому как этот короткий сигнал означал только одно: Матвей Семёнович справился. Ну и Тимофей Ильич, соответственно, тоже.

— Ваш человек, князь? — сухо поинтересовался Лыков, разглядывая вахмистра.

— Мой. Женится, — ответил я. — Садись, Тимофей. Ужинать будешь?

— Не откажусь, Павел Саныч. — Тимоха опустился на стул, тот жалобно скрипнул. — Намёрзся по лавкам — страсть. Ох, непростое это дело, скажу я вам, выбирать подарки невесте. За всю жизнь так не волновался. Пять лавок обошёл…

Лыков помолчал, потом всё-таки поднял бокал.

— Что ж. Тогда за жениха. И за удачную сделку, князь.

— За удачную, — согласился я.

Сделка и правда была удачная. Во всех смыслах. Как и весь сегодняшний вечер.

Глава 13

Из «Модерна» мы выбрались ближе к десяти. Громко, шумно. Пока шли от зала до дверей раз пять останавливались. Иван Сергеевич уже на выходе долго тряс мою руку и дважды повторил, что завтра к полудню лично встретит медь на заводе. Ну и само собой уверял, что ранее не догадывался, какой князь Арсеньев прекрасный человек. Заблуждался сильно насчет моей персоны.

Вино сделало своё дело. Ещё бокал — и чуринский управляющий, пожалуй, полез бы обниматься.

Я от столь бурных проявлений симпатии воздержался. Ограничился рукопожатием. Сложные взаимоотношения, как ни крути.

Ерёма, продрогший на козлах до самых костей, обрадовался нам как родным. Маруся, мне кажется, тоже. По крайней мере глаз у нее заблестел задорно. Умаялась нас ждать.

Всю обратную дорогу Тимоха в который раз рассказывал Еремею про серьги с голубым камушком и другие подарки. Возница поддакивал, хвалил выбор и между делом напоминал, что про шаль-то присоветовал именно он. Сам я помалкивал и смотрел на тёмные улицы.

Не могу сказать будто настроение было плохое. Скорее — пустота. В голову снова полезли дурацкие мысли, что от самого себя не убежишь. Я их правда тут же запихнул поглубже и вместо самобичевания, крайне неуместного между прочим, начал выстраивать в голове планы на ближайший месяц. В частности, по поводу свадьбы.

Селиванов сказал, сейчас пост, венчаться сможем после святок. Получается, можно все сообразить тогда в один день. Я женюсь на Манью, Тимоха на Рахиль. Забавно получится. Столько мы с ним вместе прошли и свадьбы сыграем одновременно. Символично, черт подери.

Лесопилка встретила нас тишиной. Общинники рано ложатся спать. Потому как большинство встают ни свет, ни заря.

Караульный на вышке окликнул для порядка, узнал, махнул рукой. Створки разошлись.

Розвальни уже стояли под навесом. Никифоровский мерин флегматично хрупал овсом в конюшне. У вагона, где под брезентом спала его ненаглядная колесница, топтался Гастон. Заметил нас, коротко кивнул и отправился в барак. Ни вопросов, ни разговоров. Француз своё дело сделал, а в чужие не лез. Золотой человек.

Ерёма повёл Марусю распрягать. Мы с Тимохой поднялись ко мне в кабинет. Требовалось обсудить произошедшее без лишних ушей.

Казак плотно прикрыл дверь. Потом подумал, снова её приоткрыл и выглянул в коридор. Проверил, не подслушивает ли кто-нибудь наш разговор. Убедился, что в коридоре пусто, и только после этого снова закрыл створку, прошёл к столу.

— Ну, рассказывай, — велел я, опускаясь в кресло.

Шубу кинул на топчан, чтобы не мешала. Только сейчас понял, как бы напряжен весь вечер.

— А чего рассказывать, Павел Саныч? — повел плечом пластун, — Всё как уговаривались.

— Подробнее.

Вахмистр помолчал. Поднял на меня взгляд. Тот самый, спокойный и тяжёлый, что я видел в «Модерне».

— А вам оно, Павел Саныч, ни к чему, — сказал он с такой улыбкой, что даже мне стало не по себе. — Подробности эти — не княжье дело. Главное — Матвей Семёныч нынче успокоился и по течению плывёт. Думаю, и по весне не сыщут. Ох уж эта Сунгари…

Спорить я не стал. Прав казак. В моей прошлой жизни в таких ситуациях говорили просто: меньше знаешь — крепче спишь. Не то чтобы я опасался бессонницы. Просто некоторые вещи и правда знать ни к чему. Даже тому, кто их заказал. Да и странно это, наслаждаться рассказом, как один человек второго убил.

— Хорошо, — кивнул я,. — Тогда про задачу очкарика. Как он вел себя? думаешь, справился?

— А, это пожалуйста. — Тимоха хмыкнул. — Явился без пяти восемь. Раньше уговоренного, стало быть. Прятался в проулке за особняком, в стенку вжимался. Как розвальни увидал — сам выскочил навстречу. Белый, что твоё полотно. Пенсне запотело, руки трясутся. Я, грешным делом, подумал, сейчас прям в сугроб и сядет.

— Отчитался?

— Отчитался. Зубами стучал, но отчитался. В вино, говорит, подлил, пока майор из кабинета выходил. Тот выпил и через полчаса зевать начал. Глаза тёр. Потом отпустил очкарика восвояси — завтра, мол, договорим — и к себе пошёл. А Матвей Семёныч, значится, обождал малость, чёрным ходом вернулся и папку вашу на стол в кабинете положил. Аккурат посерёдке. Чтоб сразу в глаза кидалась.

— Это хорошо. Значит и правда справился.

— Ага. Потом про билеты спросил, про деньги. И про Париж. — Казак усмехнулся в бороду. — Ну, я ему и говорю: садись, Матвей Семёныч, всё тебе будет. И Париж, и билеты.

Я откинулся на спинку кресла, побарабанил пальцами по столу.

Ну вот. Вроде бы дело сделано. Майор выпил зелье Манью. Папка лежит, где ей положено. Очкарик… тоже лежит. Вернее плывет. По Сунгари.

Только одно мне не нравилось. О смерти майора мы знаем со слов Приходько. А Матвей Семёнович человек у нас крайне ненадёжный. С перепугу мог наплести что угодно, лишь бы скорее прыгнуть в розвальни и умчать в свой Париж. Вдруг майор не допил то самое вино? Вдруг папку очкарик до кабинета не донёс, а сунул куда-нибудь по дороге? Переспросить теперь не у кого. Свидетель, так сказать, временно недоступен. До весны.