Маньчжурский гамбит. Книга Восьмая (СИ), стр. 24

Тут Владимир Николаевич ошибся. Подробности мне были интересны чрезвычайно. Не каждый день боевой генерал выступает сватом у ростовщика.

— Отчего же, — возразил я. — Продолжайте, Мария… простите, запамятовал отчество.

— Фёдоровна, — с готовностью подсказала генеральша и продолжила с удвоенным жаром: — Так вот, Володя встал и говорит: «У вас, уважаемый Соломон Маркович, товар, а у нас купец». По старинному обычаю, как положено! Я прямо прослезилась. А Блаун тоже не промах. «Товар, — отвечает, — у меня особенный. И купец должен быть под стать». И пошло у них, и пошло! Полчаса, не меньше, друг друга обхаживали, покуда до сути добрались.

Живо представил себе эту картину. С одной стороны — боевой генерал при всех орденах. С другой — старый лис, который за свою жизнь переторговал половину Харбина. И оба с самым серьёзным видом общаются по всем правилам купеческого сватовства. Жаль, меня там не было. За такой спектакль можно билеты продавать.

— А о сроках сговорились? — спросил я, когда Мария Фёдоровна перевела дух.

— Сговорились, — снова вступил Корф, оттеснив супругу. — Крещение Рахили Соломоновны — как батюшка подготовит. Вера Николаевна берётся всё устроить. Венчание — после Святок. Раньше церковь не дозволяет, пост. Соломон Маркович особо просил не торопиться. Чтоб всё было честь по чести, а не тайком, будто краденое.

После Святок, значит. Прикинул в уме. Святки кончаются в середине января. Месяц, отведённый на сборы, выходит аккурат туда же. Успеем и повенчать, и в дорогу собраться. Если, конечно, ничего не случится. А в Харбине что-нибудь случается каждый день.

— Добро, — кивнул я. — Спасибо вам, господа. Уважили.

— Всегда рад, — коротко отозвался Корф, потом усмехнулся: — А казака вашего, Павел Александрович, вы бы чем-нибудь заняли. Он до свадьбы сам с ума сойдет и нас всех сведет. Совершенно нет покоя.

— Займу, Владимир Николаевич, — пообещал я. — Непременно займу.

— И вот ещё. — Барон сунул руку за борт кителя, вытащил сложенный вчетверо листок. — Соломон Маркович просил передать. Лично в руки.

Я развернул записку.

«Дорогой князь! Медь пришла. Вся, до последнего фунта, по Вашему списку. Бумаги английские, такой красоты, что хоть в рамку вешай. К обеду подводы будут у Вас. Счёт пришлю отдельно, чтобы не портить Вам сегодняшний день. С. Б.»

Ну надо же. Медь для строительства еще двух колонн приехала аккурат тогда, когда нужна мне меньше всего. Закон подлости в чистом виде.

Ладно. Разберёмся.

Дамы отправились к бараку. Отогреваться и делиться новостями. Судя по тому, с какой скоростью неслась впереди генеральша, к обеду о помолвке будут знать даже лошади в конюшне. Корф двинулся следом, степенно, с видом человека, который только что выиграл небольшую войну.

Тимоха остался. Стоял, смотрел на меня и улыбался. Глупо, во весь рот.

— Что, Тимофей? Доволен?

— Доволен, Павел Саныч. Так доволен, что аж боязно. — Он помолчал, потом глянул исподлобья. — Отродясь у меня такого не было. Всё война да кровь. А тут — свадьба. Это ж всё вы, ваше сиятельство…

— Брось. Сам справился. Я только подтолкнул.

— Не скажите, — упрямо мотнул головой казак. — Я ж не дурак, понимаю. Я за вас, Павел Саныч, любому глотку перегрызу. Знаете же.

— Знаю, Тимоха.

И подумал, что барон, сам того не ведая, дал дельный совет. Вахмистра действительно надо чем-то занять. До вечера. А вечером у Тимохи дела найдутся сами. Ровно в восемь. За особняком одного японского майора.

Подводы въехали во двор около двух. Четыре штуки, гружёные с горкой, укрытые рогожей. Сопровождающим при них ехал Мойша. Похоже, Соломон Маркович решил, что в таком деле нельзя доверять никому, кроме человека, которому он платит жалованье.

Мойша спрыгнул с передних саней, вручил мне папку с бумагами, потом увидел Тимоху, сдёрнул шапку и поздравил его с помолвкой. Так торжественно, что вахмистр покраснел второй раз за день.

Ну вот и нашлось занятие.

— Тимофей, принимай, — велел я. — Пересчитай всё по накладной. Пётр Иванович поможет с бумагами.

Через пять минут возле подвод суетился десяток казаков, а вахмистр расхаживал рядом и руководил со всей ответственностью.

— Нежней, ироды! — гаркнул он, когда двое семёновцев грохнули листом о борт саней. — Это вам не дрова! Помнёте — сами выпрямлять будете.

Бессонов вылетел из цеха как был, в фартуке, с огрызком карандаша за ухом.

— Павел Александрович! Обечайки! Трубы! Листовая на кожухи! — Голос у него сорвался почти на фальцет. — Тут же на две колонны, и ещё останется! Когда начинаем?

Я посмотрел на профессора. Ну вот и пришло время разговора.

— Пойдёмте в цех, Семён Андреевич. Побеседуем.

В цеху, как всегда, было жарко. «Ланц» урчал, по трубам шипел пар, колонна стояла на своём месте, медная, начищенная до блеска.

— В общем, ситуация такая, — начал я. — Дополнительные колонны отменяются.

Профессор замер. Секунды три смотрел на меня, не мигая.

— Как — отменяются? — выдавил он наконец.

— Так. Из-за отъезда планы поменялись. Если я продаю производство, вкладываться в него дальше смысла нет. Сделаем малый куб под заказ Ковальского, и хватит.

Бессонов развернулся к стене. Там до сих пор чернела его угольная схема: кривой прямоугольник «Ланца», три кружочка и стрелочки между ними.

— Павел Александрович, — заговорил он подозрительно спокойно. — Позвольте напомнить. Второй котёл не нужен. Гоним по очереди, одна работает, вторая заряжается, третья чистится. Я вам это ещё тогда на этой самой стене рисовал. Чаны — ваша забота, вы сами так сказали. А пилорама полтора месяца пустая стоит, станки под чехлами. До котельной двадцать саженей, паропровод протянуть — неделя работы.

Он ткнул пальцем в средний кружочек.

— И главное. Вы же продаёте. Так скажите мне, кто заплатит хорошие деньги за цех с одной колонной? Это получается всего лишь мастерская. А с тремя — это уже завод. Совсем другой разговор и совсем другие деньги.

Я посмотрел на схему. Потом на профессора. Уел, что и говорить.

Медь оплачена. Пилорама пустует. Новый котёл не нужен. А всё, что сейчас встанет в цех, покупатель оплатит. С процентами. Он, правда, пока об этом не догадывается.

К тому же за ужином у Ковальского я пообещал Каспе сто вёдер в месяц к марту. С одной колонной такое обещание можно разве что в рамку повесить. Рядом с английскими бумагами Соломона.

— Ладно, Семён Андреевич. Убедили. Ставим.

Профессор просиял так, будто ему только что вручили Нобелевскую премию. По химии, разумеется.

— Только порядок такой, — продолжил я. — Первым делом малый куб. Тридцать вёдер дубовой к февралю Ковальский ждёт, бочонки под неё Селиванов давно заказал. Пападопулосу — каждый месяц, как договаривались. Каспе — пробную партию к пятнадцатому января. Всё, что обещано, выполняем в срок. А уж потом колонны.

— Куб Лю спаяет за два дня, — тут же сообщил Бессонов. — Чертёж давно готов. Колонну — недели за две, если дадите ему людей в помощь.

— Дам. Пилораму завтра же начнём освобождать. Станки в угол, чаны собьют наши плотники. Доски свои, слава богу, не на базаре брать.

Купец Ильин, который всё мечтал пустить на нашей пилораме свой весенний плот, сильно расстроится. Ну ничего. Переживёт.

— До вашего отъезда, Павел Александрович, вторую запустим, — прикинул профессор. — Третью — к весне.

— А медь? Хватит?

— С лихвой. — Бессонов кивнул в сторону двора. — За вычетом куба и двух колонн пудов пятнадцать останется. Ещё и на запас.

— Запаса не будет. Эти пятнадцать продам.

— Кому? — насторожился химик.

— Чуринскому управляющему.

Бессонов поперхнулся воздухом.

— Павел Александрович, побойтесь Бога! Это же конкуренты!

— Через месяц, Семён Андреевич, они мне не конкуренты, — пожал я плечами. — А медь им нужна позарез. Их управляющий за ужином у Ковальского сам жаловался. Готов был платить по тридцать даянов за пуд и ни фунта не достал.