Маньчжурский гамбит. Книга Восьмая (СИ), стр. 23

Я не смогу этого изменить, да. Но… после сорок пятого куча фашистов ломанётся в Аргентину. И вот там-то я с них спрошу по полной. Каждого, до кого дотянусь, зарою. Непременно. Или… у меня будет время, чтобы подготовить себе местечко в правительстве. А что? Почему нет? Впрочем… помогать Советскому Союзу тоже ведь никто не запретит? Может, не напрямую, через подставные каналы. Ладно, поглядим. А то я не хуже Тимофея размечтался.

Мы ещё не подъехали к воротам, а караульный на вышке уже признал князя и велел открывать ворота. Створки заскрипели. Мы въехали во двор.

— Тимофей, — сказал я, слезая с саней. — Сходи к Корфу и Вере Николаевне. Думаю, они ещё не спят. Сообщи радостную новость про сватовство. Пусть будут готовы с утра.

— Так точно, Павел Саныч! — Вахмистр сорвался с места с такой скоростью, будто у него за спиной выросли крылья.

Гастон соскочил следом. Постоял, глядя в сторону товарного вагона, где под брезентом спал его «Рено». Потом молча двинулся туда. Я его не остановил. Пусть наслаждается последними неделями в обществе своей колесницы.

Глава 11

Утро следующего дня выдалось ясным, хоть и морозным. Прямо как по заказу. Солнце, редкий гость в харбинском декабре, всё-таки выбралось на небо и теперь висело над лесопилкой, радуя глаз. Будто сама погода решила поучаствовать в сватовстве.

Тимоха уехал с лесопилки еще засветло, но к моменту моего пробуждения как раз вернулся. Вахмистр, как и было уговорено, ездил отдавать Приходько узелок со склянкой, полученной от Манью, и красную папку.

— Отдал, Павел Саныч, — доложил пластун, стягивая рукавицы. — На соседней улице перехватил, все чин-чинарем. Трясся очкарик, что твой овечий хвост, но взял. Ещё спрашивал, точно ли в восемь экипаж будет.

— А ты?

— А я сказал: будет. — Пластун усмехнулся. — Как не быть.

Ну и славно. Одним делом меньше.

Дальше занялись сватами. Снаряжали их всей лесопилкой, как правительственную делегацию на международные переговоры. Не меньше.

Корф извлёк из недр сундука парадный китель. Где барон прятал его всё это время и как ухитрился протащить через границу, история умалчивает. Нацепил ордена. Все, какие остались. Георгия, правда, среди них не было — его генерал ещё на станции Маньчжурия отдал в общую кучу, когда выкупали эшелон. Но и без Георгия грудь у Владимира Николаевича сверкала — хоть жмурься. В каракулевой папахе, с тростью и при орденах барон смотрелся так, будто ехал не свататься, а принимать капитуляцию целой армии.

Супруга барона от мужа не отставала. Накинула на плечи шаль такой невероятной вязки, что даже Шаховская одобрительно качнула головой. Сверху генеральша водрузила маленькую шляпку с вуалью.

Сама княгиня уложила волосы, надела строгое пальто с меховой опушкой и шляпку довоенного петербургского фасона. Вера Николаевна выглядела так, будто собралась не к ростовщику на Артиллерийскую, а на аудиенцию к вдовствующей императрице.

Виновник торжества с ними не поехал. Не положено. Жених, по обычаю, сидит дома и ждёт, чем дело кончится.

Вот тут-то и выяснилась одна любопытная вещь. Человек, который на рассвете совершенно спокойно сунул очкарику отраву для японского майора, через пару часов превратился в комок нервов. Потому что сваты отправились к старому еврею и это пугало вахмистра гораздо сильнее, чем самая страшная опасность.

Тимоха метался по двору туда-сюда, как волк в клетке. Раз двадцать выходил к воротам глядеть на дорогу. Хотя пролётка никак не могла вернуться раньше полудня. Караульные на вышке, по-моему, начали биться об заклад, сколько ещё раз вахмистр появится у створок до обеда.

— Павел Саныч, — подкатился он ко мне в очередной раз. — А ежли Соломон Маркович передумал? За ночь-то? Мало ли.

— Не передумал. Он слово дал.

— Дык еврей же. Хитрый.

— Вот поэтому и не передумает. Хитрый человек своим словом не разбрасывается. У него слово — тот же вексель. А векселя Соломон Маркович не подделывает.

Казак кивнул. Вроде бы успокоился. Ушёл. Через четверть часа снова маячил у ворот.

В общем, плюнул я на попытки его вразумить и засел в конторе с Селивановым и Михаилом. Соломону был обещан список отъезжающих. А обещания, как я сам только что втолковывал вахмистру, надо выполнять.

Пётр Иванович разложил на столе свою амбарную книгу, Михаил пристроился сбоку с чистым листом и карандашом. Сверяли, вычёркивали, спорили.

— Кузнец Трофим с семейством, — бубнил Селиванов, водя пальцем по строчкам. — Пятеро душ. Едут. Вдова Акулина с сыном. Тоже едут.

— Записал, — отзывался грузин.

— А вот с Прохоровыми закавыка. — Управляющий поскрёб затылок. — Старик ехать не желает. Говорит, тут помру, мне всё одно где. А сын с невесткой собрались. Мол, батя своё пожил, а им жизнь строить.

Отцы и дети. Тургенев бы оценил.

— Пусть сами меж собой разберутся, — пожал я плечами. — Наше дело — предложить. Запиши карандашом, с пометкой. Передумают — вычеркнешь.

К полудню список более-менее сложился. Пятьдесят с небольшим человек. Это без казаков. Никифоров своих ещё опрашивал и обещал к вечеру дать окончательный ответ.

Сказать честно, примерно на столько я и рассчитывал. Народ за эти месяцы прикипел к лесопилке. Крыша над головой есть, в котле каша варится, тепло. А тут князь со своими пророчествами. Через несколько лет в Харбине станет худо… Через несколько лет! Да кто в нынешние времена загадывает дальше, чем на неделю?

— Маловато, ваше сиятельство, — вздохнул Селиванов, оглядывая исписанную страницу. — Я-то думал, больше народу решится.

— Сколько есть, — ответил я. — Силком никого не потащу. Кто остаётся, тех новый хозяин не обидит. Об этом позабочусь отдельно. Не только на словах.

Со двора донёсся зычный крик караульного, потом заскрипели створки ворот.

Я подошел к окну, выглянул на улицу. Во двор въехала пролетка и двинулась к крыльцу. Тут же ей навстречу выскочил Тимоха. Физиономия у вахмистра была такая, будто он встречал не сватов, а как минимум Второе пришествие.

— Ну вот, — я поднялся из-за стола. — Сейчас узнаем, передумал Соломон Маркович или нет.

Мы всем скопом, я михаил и селиванов вышли на улицу.

Первым из пролётки выбрался Корф. Он галантно помог спуститься супруге и Шаховской. Обе дамы раскраснелись с мороза и выглядели донельзя довольными.

Тимоха замер в двух шагах. Подойти ближе не решался. Только пожирал глазами то барона, то княгиню. Пытался прочесть ответ по лицам.

— Ну-с, Владимир Николаевич, — спустившись с крыльца, обратился я к Корфу. — Не томите. Как съездили?

Барон расправил плечи, огладил усы и выдал так, будто стоял на плацу перед строем:

— Докладываю, Павел Александрович. Сватовство прошло в наилучшем виде. Господин Блаун принял нас со всем радушием. Невеста согласна. Отец благословляет.

Потом помолчал, повернулся к Тимохе и добавил с улыбкой:

— Поздравляю, вахмистр. Быть тебе женатым.

Тимоха издал какой-то невнятный звук. Не то выдохнул, не то всхлипнул. Здоровенный мужик, который глазом не моргнув прикрыл меня от удара, стоял красный как рак и не знал, куда девать руки.

— Благодарствую, ваше превосходительство… — выдавил он наконец севшим голосом. — И вам, Вера Николаевна. По гроб жизни…

— Полно тебе, Тимофей, — отмахнулась Шаховская. Однако видно было, что ей приятно. — Благодари своё счастье. И Павла Александровича. ТОлько его решительность ускорила процесс.

А вот генеральша оказалась более разговорчивой

— Ах, Павел Александрович! — затараторила она. — Какой достойный человек этот господин Блаун! Как принял, как принял! Чаю подал, варенье с лимонными корочками! А Рахиль-то! Скромница! Так и зарделась, когда Володя речь сказал. А речь была — заслушаешься! Я думала, Владимир Николаевич у нас только приказы отдавать умеет, а тут…

— Машенька, — мягко осадил её барон. — Князю, полагаю, неинтересны подробности.